Генрик Сенкевич - Потоп

Впереди выступал огромный мужичище, стуча деревянной ногой по половицам, которые ходенем ходили под ним. Кмициц бросил на вошедшего взгляд, и сердце заколотилось у него в груди.

Это был Юзва Бутрым, по прозвищу Безногий.

– А где хозяин? – спросил Юзва, остановившись посреди хаты.

– Здесь я! – ответил корчмарь. – К твоим услугам, милостивый пан.

– Корму лошадям!

– Нет у меня корму, разве вот паны дадут.

С этими словами корчмарь показал на Редзяна и барышников.

– Что за люди? – спросил Редзян.

– А сам ты кто?

– Староста из Вонсоши.

Собственные люди Редзяна обычно величали его так, как арендатора староства; в особо важных случаях он и сам называл себе старостой.

Видя, с какой высокой особой он имеет дело, Юзва Бутрым смешался, снял шапку и сказал примирительно:

– Здорово, вельможный пан! В потемках и не узнаешь, с кем говоришь.

– Что за люди? – подбоченясь, повторил Редзян.

– Лауданцы мы, наша хоругвь была прежде пана Биллевича, а нынче пана Володыёвского.

– Боже мой! Так пан Володыёвский в Щучине?

– Собственной персоной и с прочими полковниками, которые пришли из Жмуди.

– Слава Богу! Слава Богу! – обрадовался староста. – А какие же полковники с паном Володыёвским?

– Был пан Мирский, – ответил Бутрым, – да его по дороге удар хватил, остались пан Оскерко, пан Ковальский, два пана Скшетуских…

– Скшетуских? – воскликнул Редзян. – Не из Бурца ли один из них?

– Откуда он, я про то не знаю, – ответил Бутрым, – знаю только, что герой Збаража.

– Боже! Да это мой пан!

Тут Редзян спохватился, что такой возглас странно звучит в устах старосты, и прибавил:

– Я хотел сказать, мой пан кум.

Староста не солгал, он и в самом деле был вторым восприемником при крещении старшего сына Скшетуского, Яремки.

Тем временем у Кмицица, сидевшего в темном углу корчмы, мысли вереницей неслись в уме. В первую минуту душа его возмутилась при виде грозного сермяжника и рука невольно схватилась за саблю. Кмициц знал, что Юзва был главным виновником убийства его товарищей и самым заклятым его врагом. Прежний пан Кмициц тотчас бы приказал схватить его и разметать лошадьми, но теперешний пан Бабинич превозмог себя. Мало того, тревога овладела им при мысли о том, какие опасности могут грозить ему и всему его предприятию, если только шляхта сейчас узнает его. Он решил поэтому остаться неузнанным и все больше отодвигался в тень; наконец, опершись локтями на стол, положил голову на руки и притворился спящим.

Однако он успел шепнуть сидевшему рядом Сороке:

– Ступай на конюшню, лошадей держать наготове. В ночь едем!

Сорока поднялся и вышел вон.

Кмициц по-прежнему притворялся спящим. Воспоминания роем поднялись в его уме. Эти люди напомнили ему Лауду, Водокты и те короткие дни, что миновали, как сон. Когда Юзва сказал, что он из старой хоругви Биллевича, при одном этом имени сердце затрепетало в груди пана Анджея. И вспомнилось ему, что такой же был вечер и так же пылал огонь в очаге, когда он как снег на голову свалился в Водокты и в первый раз увидел в людской Оленьку среди прях.

Сквозь сомкнутые веки он видел теперь, как наяву, светлый, и тихий ее образ, вспомнил все, что произошло, вспомнил, как хотела она быть его ангелом-хранителем, укрепить его в добре, защитить от зла, указать ему путь прямой и достойный.. Ах, если бы он послушался ее, если бы он послушался ее! Она знала, что делать, на чью сторону стать, знала, где честь, доблесть и долг, – она просто взяла бы его за руку и повела вперед, если бы только он захотел послушаться ее.

От этих воспоминаний любовь с новой силой вспыхнула в сердце пана Анджея, он готов был всю кровь отдать до последней капли, только бы упасть к ногам этой девушки, а в эту минуту готов был даже этого лауданского медведя, убившего его друзей, заключить в объятия только за то, что он был из тех краев, что вспоминал Биллевичей, что видал Оленьку.

Юношу вызвало из задумчивости его собственное имя, которое несколько раз повторил Юзва Бутрым. Арендатор из Вонсоши расспрашивал о знакомых, и Юзва рассказывал ему о том, что произошло в Кейданах с той поры, как гетман заключил памятный договор со шведами, толковал о сопротивлении войска, об аресте полковников, о ссылке их в Биржи и счастливом спасении. Ясное дело, что имя Кмицица повторялось в этих рассказах, как живое воплощение чудовищной жестокости и измены. Юзва не знал, что Володыёвский, Скшетуские и Заглоба обязаны Кмицицу жизнью, и вот как рассказывал о том, что произошло в Биллевичах: