Генрик Сенкевич - Потоп

– Ладно, ладно! Будь что будет! Не пойду я ни каяться в несодеянных прегрешениях, ни просить снисхождения! – в тысячный раз повторял он себе.

Однако боль не проходила, напротив, все больше усиливалась. Вернувшись к себе, пан Анджей бросился на ложе и пробовал уснуть, но, несмотря на страшную усталость, не мог. Через минуту он встал и начал ходить по покою. Время от времени он прижимал руку ко лбу и говорил сам себе вслух:

– Одно можно сказать, не сердце у нее – камень! – И снова: – Этого я от тебя, панна Александра, не ждал! Пусть тебе Бог за это отплатит!

В таких размышлениях прошел час, другой, наконец пан Анджей изнемог и задремал, сидя на постели, но уснуть так и не успел: явился придворный князя, пан Шкиллондж, и позвал его к князю.

Радзивиллу уже было лучше, и дышал он свободней, однако на сером его лице видны были следы крайнего изнеможения. Он сидел в глубоком кресле, обитом кожей, при нем был лекарь, которого он, как только вошел Кмициц, услал из покоя.

– Одной ногой я в могиле был, и все из-за тебя! – сказал князь пану Анджею.

– Ясновельможный князь, не моя в том вина; я сказал то, что думал.

– Больше так не делай. Не прибавляй хоть ты новой тяжести к бремени, которое я влачу, и знай: то, что я тебе простил, другому не простил бы никогда.

Кмициц молчал.

– Я приказал, – продолжал через минуту князь, – казнить в Биржах этих офицеров, за которых ты просил в Кейданах, не потому, что хотел тебя обмануть, а потому, что не хотел причинять тебе страданий. Для виду внял я твоим мольбам, ибо питаю к тебе слабость. А смерть их была неизбежна. Ужели я палач, или ты думаешь, что я проливаю кровь лишь для того, чтобы зрелищем ее усладить свой взор? Поживешь – увидишь, что тот, кто хочет достигнуть цели, не должен снисходить ни к собственной, ни к чужой слабости, не должен жертвовать великим ради малого. Эти люди должны были здесь умереть, в Кейданах, разве ты не видишь, что принесло твое заступничество? В стране растет сопротивление, началась смута, поколеблена добрая дружба со шведами, другим подан дурной пример, от которого бунт ширится, как чума. Мало того, я сам был принужден идти против них в поход и стыдом умылся перед лицом всего войска, ты едва не погиб от их руки, а теперь они пойдут на Подлясье и возглавят бунт. Смотри и учись! Умри они в Кейданах – ничего бы этого не было. Но ты, когда просил за них, думал лишь о собственных чувствах, я же послал их на смерть в Биржи, ибо искушен, ибо вижу дальше, ибо знаю по опыту, что, кто на бегу споткнется даже о камешек, тот легко может упасть, а тот, кто упадет, может больше не подняться, и тем скорее он не поднимется, чем стремительней был его бег. Боже мой, сколько зла натворили эти люди!

– Ясновельможный князь, значенье их не так уж велико, чтобы могли они разрушить весь твой замысел.

– Когда бы вся их вина только в том и состояла, что они поссорили меня с Понтусом, и то какой непоправимый вред! Все объяснилось, известно, что люди были не мои, но осталось письмо Понтуса с угрозами, которого я ему не прощу. Понтус – шурин короля, но сомневаюсь, чтобы он мог стать моим шурином, войти в родню к Радзивиллам, – слишком много чести для него.

– Ясновельможный князь, ты не со слугами веди переговоры, а с самим королем.

– Так я и хочу сделать. И коль не сокрушат меня печали, я научу этого ничтожного шведа скромности! Коль не сокрушат меня печали, – но, увы, верно, этим все кончится, ибо никто не щадит для меня ни игл терновых, ни страданий. Тяжко мне! Тяжко! Кто мог бы поверить, что я тот самый Радзивилл, который был под Лоевом, Речицей, Мозырем, Туровом, Киевом и Берестечком? Вся Речь Посполитая, как на два солнца, взирала только на меня и Вишневецкого! Все трепетало перед Хмельницким, а он трепетал перед нами. И те самые войска, которые в годину всеобщего бедствия я вел от победы к победе, сегодня меня оставили и, как предатели, руку поднимают на меня!

– Не все же, есть такие, которые еще верят тебе! – порывисто сказал Кмициц.

– Еще верят! – с горечью подхватил Радзивилл. – Но скоро перестанут! Какое снисхожденье! Не дай Бог отравиться его ядом! Рану за раной наносите вы мне, хотя никто из вас об этом не думает!

– Ясновельможный князь, ты не речам внимай, в намеренья проникни.

– Спасибо за совет! Отныне я буду заглядывать в глаза каждому солдату, чтобы проникнуть в его намеренья, и буду стараться всем угодить.

– Горьки твои слова, ясновельможный князь!

– А жизнь сладка! Бог меня создал для великих свершений, а я принужден, – да! принужден, – тратить силы на жалкую междоусобную войну, какую мог бы вести застянок с застянком. Я хотел меряться силами с могучими монархами, а пал так низко, что принужден в собственных владениях ловить какого-то Володыёвского. Вместо того чтобы весь мир потрясти своею силой, я потрясаю его своею слабостью, вместо того чтобы за пепелище Вильно отплатить пепелищем Москвы, я принужден благодарить тебя за то, что ты обнес шанцами Кейданы. Тесно мне… и душно… не только потому, что астма меня душит. Бессилие крушит меня. Бездействие крушит меня. Тесно и тяжко мне! Понимаешь?