Теодор Фонтане - Сесиль. Стина (сборник)

При этих словах она вся затряслась и задрожала, и придворный проповедник, который знал, что такие истерические припадки можно снять только отвлечением на другие темы, а если это не помогало, то почти безжалостной строгостью, отвел ее на прежнее место.

– Этот избыток чувств, милостивая государыня, и есть, в сущности, злейший враг вашей души, которого вы должны остерегаться. Это не добрый ангел, это ваш демон. Чрезмерные эмоции, которые рядятся в религиозные одежды, не будучи религиозными, не имеют цены в очах Господа, ни даже папы. Я сам имел случай убедиться в этом.

Трезвый тон собеседника удивил Сесиль, но от наблюдательного придворного проповедника не ускользнуло и то, что он произвел свое благотворное действие.

– Да, милостивая моя государыня, – продолжал он, участливо взяв ее за руку, – ни даже папы, в чем я сам имел случай убедиться. Возможно, вы не забыли, что я в свое время был домашним учителем юного графа Медема [127]и сопровождал его в путешествиях. Во время нашего пребывания в Риме мы с ним однажды отправились морем в Террачину [128]. Случилось так, что на том же корабле совершал поездку старый Григорий XVI [129], тогда ему было много за семьдесят. Как сейчас вижу его идущим по палубе в окружении слуг. Он направляется к навесу, поставленному для него рядом с рубкой. Но едва он расположился под навесом, какая-то пассажирка, растолкав слуг, бросилась к его ногам и обхватила его колени. По-видимому, она приехала в город из провинции и теперь, громко перечисляя свои грехи, умоляла Святого отца об отпущении. Некоторое время он выслушивал ее причитания, но когда они затянулись, подошел к борту корабля и молвил, холодно и отстраненно: « Una entusiasta » [130].

Сесиль смущенно и недоуменно смотрела в одну точку, но страх и трепет явно отступили, так что придворный проповедник смог продолжить свои назидания.

– Ну, милостивая государыня, – говорил он, все более смягчая тон, – не гневайтесь на меня за отсутствие снисхождения. Я же знаю, как живо вы все воспринимаете и сколько в вас здравого смысла. В конечном счете, эта история приободрит вас. Существуют заповеди спасения, они хлеб и вино жизни. Но это не минеральная вода, не нюхательная соль, чтобы в любой момент выводить нас из обморочного состояния. В этой области нет ничего внезапного, но только постепенное. Душевное выздоровление – это тихое возрастание, и чем глубже вы проницаете верою избавительную смерть Иисуса Христа, тем надежнее и прочнее будет мир в вашей душе.

Пока придворный проповедник вел этот разговор с Сесиль, Гордон плелся домой по другому берегу канала. Однако, миновав опоры железнодорожного моста, пресекающего улицу, он сначала свернул влево, на оживленную Потстдамскую набережную, чтобы без помех предаться своим мыслям. Заметив, что здоровье его приятельницы улучшилось и не ведая о перемене в ее настроении после его ухода, он поддался охватившему его радостному изумлению. Да, в Тале Сесиль предстала перед ним как красивая дама, постоянно жаждущая, несмотря на свою меланхолию, знаков внимания и восхищения. Но сегодня он увидел бодрую, ясную духом женщину, так что роман, сочиненный его фантазией, довольно быстро начал блекнуть.

«Ну, и что мне остается, – размышлял он, – теперь я все понял. Она была очень красива и очень избалована, и когда принц на белом коне, на которого она наверняка рассчитывала, не явился, она вышла за полковника. Через год расшатались нервы, а через два мадам стала меланхоличной. Еще бы, старый полковник кого угодно повергнет в меланхолию. Но это и все. В конце концов, перед нами только женщина, такая же, как тысячи других, не то чтобы счастливая, но и не несчастная». Дойдя до Бюловштрассе, он собрался сделать по ней большой крюк, чтобы снова вернуться в Тиргартен, как вдруг заметил невдалеке похоронную процессию, направлявшуюся к погосту при церкви Святого Матфея. На открытом катафалке стоял желтый гроб, покрытый венками, перед ним был установлен шаткий узкий серебряный крест. За катафалком двигались кареты, а за каретами внушительный траурный эскорт. Гордон предпочел бы отвернуться, но, устыдившись суеверного импульса, остался стоять, пропуская процессию перед собой. «Нехорошо, – думал он, – закрывать глаза на такие вещи, и менее всего тогда, когда ты строишь воздушные замки. Человек живет, дабы исполнить свой долг и умереть. И облегчает себе исполнение первого пункта, если постоянно помнит о втором».