Артур Дойл - Собака Баскервилей (сборник)

Теперь вы знаете все. Остальное вам и так известно. Как вы и говорили, я действительно после бессонной ночи вышел чуть свет из коттеджа. Подумав о том, что Мортимера трудно будет разбудить, я взял немного гравия из той кучи, которую вы упоминали, чтобы бросить несколько камешков в его окно. Он спустился и впустил меня в дом через окно своей гостиной. Я предъявил ему обвинение и сказал, что пришел к нему и как судья, и как палач. Этот мерзавец скрючился в кресле от ужаса, когда увидел мой револьвер. Я зажег лампу, насыпал в нее порошок, сам вылез через окно, закрыл его за собой и встал рядом с ним с револьвером в руке, готовый исполнить свое обещание пристрелить его, если он попытается выйти из комнаты. Через пять минут он умер. Боже мой, как он умирал! Но сердце мое было тверже кремня, потому что муки его были не страшнее тех, которые до него испытала моя любимая. Вот мой рассказ, мистер Холмс. Возможно, если вы когда-нибудь любили женщину, вы бы на моем месте поступили так же. Как бы то ни было, я в ваших руках. Теперь решайте мою судьбу. Как я уже сказал, никто в этом мире не боится смерти меньше, чем я.

Холмс какое-то время сидел молча.

– Что вы собирались делать дальше? – наконец спросил он.

– Я собирался навсегда уехать в Центральную Африку. Моя работа там закончена лишь наполовину.

– Поезжайте и доведите ее до конца, – сказал Холмс. – Я не чувствую себя вправе задерживать вас.

Доктор Стерндейл поднялся во весь свой гигантский рост, поклонился и вышел из беседки. Холмс закурил трубку и передал мне свой кисет.

– Немного неядовитого аромата нам не повредит, – сказал он. – Думаю, вы согласитесь, Ватсон, что это не то дело, куда нам нужно вмешаться. Расследование наше было независимым, поэтому и действия будут такими же. Вы не считаете этого человека преступником?

– Конечно же, нет.

– Я никогда не любил, Ватсон, но если бы это случилось и женщину, которую я бы любил, постигла такая участь, я бы, наверное, поступил так же, как наш не признающий законов охотник на львов. Кто знает? Что ж, Ватсон, вы достаточно умны, и мне не требуется объяснять и без того очевидное. Конечно же, гравий на подоконнике стал для меня отправной точкой. Ничего подобного в саду священника не было, он явно был принесен из другого места. Только после того, как мое внимание привлек к себе доктор Стерндейл и его коттедж, я нашел подобный материал. Лампа, горящая днем, и остатки порошка на ней стали лишь случайным удачным дополнением к тому, что и без того уже было достаточно ясно. Ну, а теперь, мой дорогой Ватсон, я думаю, мы можем выбросить это дело из головы и с новыми силами вернуться к изучению халдейских корней, которые, вне всякого сомнения, прослеживаются в корнийской ветви великой кельтской группы.

– С точки зрения криминалиста, – сказал мистер Шерлок Холмс, – после смерти незабвенного профессора Мориарти Лондон превратился в очень скучное место.

– Думаю, не многие добропорядочные лондонцы согласятся с вами, – возразил я.

– Да-да, разумеется, нельзя думать только о себе, – улыбнулся он, отодвигаясь на стуле от обеденного стола. – Конечно, общество в выигрыше, все довольны, страдает только старый, оставшийся без работы сыщик-консультант. Во времена этого гения преступного мира достаточно было открыть утреннюю газету, и перед тобой открывались безграничные возможности. Часто это был всего лишь намек, Ватсон, едва заметный след, но и этого мне было достаточно, чтобы ощутить присутствие великого злодейского мозга; так мельчайшее подрагивание края паутины указывает на то, что в ее центре притаился мерзкий паук. Бессмысленные кражи, беспричинное насилие, никому не выгодные убийства – для человека, знающего подоплеку, все это сливалось в единую целостную картину. Криминалисту, изучающему высшие слои преступного мира, ни одна из европейских столиц не предоставляла таких возможностей, как Лондон. Но сейчас… – Он тяжко вздохнул и с комичным видом покачал головой, словно осуждая такое положение вещей, хотя сам же положил столько сил, чтобы добиться этого.

В то время, о котором я пишу, Холмс уже несколько месяцев как вернулся, а я по его просьбе переехал в нашу старую штаб-квартиру на Бейкер-стрит, продав свою небольшую кенсингтонскую практику молодому врачу по фамилии Вернер, который, почти не торгуясь, заплатил самую высокую назначенную мной цену, чем несказанно меня удивил. Объяснение этому я получил лишь спустя несколько лет, когда узнал, что Вернер был дальним родственником Холмса и деньги на покупку в действительности предоставил мой друг.