Николай Гоголь - Тарас Бульба (сборник)

– Воистину воскресе! – говорил, целуясь, Пудько. – Как на то, и крашанки [85]нет. Жинка давала, побоялся взять: народу такое множество… передавил бы на кисель. Так, добродию, как будто сердце знало…

– Ты, ты по-прежнему торгуешь всякою дрянью?

– А что ж делать? Нужно торговать. Еще слава Богу, что продал табак. Прошлого году отец с полвоза накупил кремней, дроби, пороху, серы, ну и всего, что до мизерии [86]относится. Напросился на дороге жидок один. «Свези, человече, на Хыякивску ярмарку, – дам три рубля!» Свез его, как доброго, – и надул проклятый жидок, ей-богу, надул! Хоть бы чвертку горелки дал, гаспид [87]лысый. Знаете, что у меня чуть было ляхи не отняли всего скота? Кобылу взяли под верх вербуна [88]. Теперь у меня только и конины, что Гнедко, – примолвил он, садясь на гнедого коня и видя, что Остраница поворотил коня ехать. – Эх, добродию! Если бы теперь кто сказал: «А ну, старый, гайда на войну бить ляхов!» – все бы продал, и жинку и детей бы покинул, пошел бы в компанейство [89]. – При этом Пудько выпрямился и поскакал за Остраницею, который пришпорил сильнее коня своего. – Скажите, добродию, пане сотнику [90], – говорил он, поравнявшись с ним, – может, вы теперь уже и не сотник, в другой роте какой значитесь? Скажите, до какой это поры дожили, что уже и храмы Божии взяло на откуп жидовство? Как же это, добродию, не обидно? Каково было снесть всякому христианину, что горелка находится у врагов христианства? А теперь и храмы Божии! Тут, добродию, нужно нам взять вправо, ибо мимо валу нет уже проезду. Да, и забыл, что он при вас был подкопан. Говорят, как свечка полетел под самое небо. Боже ты мой! сколько народу перемерло! Так и Дигтяй, вы говорите, теперь сидит на колу? И Кузубия потонул! А какой важный, какой сильный народ был! Сколько, подумаешь, пропадает козачества! Вы слышите, как постукивают хлопцы из мушкетов, что земля дрожит? Мы сейчас будем ехать мимо площади, где веселится народ. Если вы в хутор свой едете, добродию, то и я с вами. Лучше там разговеюсь святою пасхою, чем дома с бабами. Пусть жинка и дочка остаются сами. Верно, добродию, что произошло меж народом, потому что все столпились в кучу и бросили всякое гулянье.

В самом деле, на открывшейся в это время из-за хат площади народ сросся в одну кучу. Качели, стрельба и игры были оставлены. Остраница, взглянувши, тотчас увидел причину: на шесте был повешен вверх ногами жид, тот самый, которого он освободил из рук разгневанного народа. На ту же самую виселицу тащили храбреца с оборванным усом. Остраница ужаснулся, увидев это.

– Нужно поспешить, – говорил он, пришпорив коня. – Народ не знает сам, что делает. Дурни! Это на их же головы рушится. Стойте, козаки, рыцарство и посполитый [91]народ! Разве этак по-козацки делается? – произнес он, возвыся голос.

– Что смотреть его! – послышался говор между молодежью. – В другой раз хочет у нас вытащить из рук.

– Послушайте, у кого есть свой разум.

– Он правду говорит, – говорило несколько умеренных.

– Молоды вы еще; я вам расскажу, как делают по-козацки. Когда один да выйдет против трех – то бравый козак; против десяти – еще лучше; один против одного – не штука; когда ж три на одного нападут – то все не козаки. Бабы они тогда, то, что… плюнуть хочется; для святого праздника не скажу срамного слова. Как же хочете теперь, братцы, напасть гурьбою на беззащитного, как будто на какую крепость страшную? Спрашиваю вас, братцы, – продолжал Остраница, заметив внимание, – как назвать тех?..

– А чем назвать его? – заговорили многие вполголоса. – Что ж есть хуже бабы или того, что он постыдился сказать? мы не знаем.

– Э, не к тому речь, паноче, своротил, – произнесло в голос несколько парубков. – Что ж? Разве мы должны позволить, чтоб всякая падаль топтала нас ногами?

– Глупы вы еще: невелик, видно, ус у вас, – продолжал Острапица. При этом многие ухватились за усы и стали покручивать их, как бы в опровержение сказанного им. – Слушайте, я расскажу вам одну присказку. Один школяр учился у одного дьяка. Тому школяру не далось слово Божье. Верно, он был придурковат, а может быть, и лень тому мешала. Дьяк его поколотил дубинкою раз, а после в другой, а там и в третий. «Крепко бьется проклятая дубина», – сказал школяр, принес секиру и изрубил ее в куски. «Постой же ты!» – сказал дьяк, да и вырубил дубину толщиною в оглоблю и так погладил ему бока, что и теперь еще болят. Кто ж тут виноват: дубина разве?

– Нет, нет, – кричала толпа, – тут виноват, виноват король!..