Гектор Мало - Без семьи

Меня удивило, что он говорит так об этом седом старике; по-моему, если с кем и следовало считаться, так это именно с ним. А потому я продолжал держать ноги под стулом.

– Ты наш старший сын, – начал отец, – и родился через год после нашей свадьбы. Одна молодая девушка, рассчитывавшая, что я женюсь на ней, была очень недовольна, что я выбрал не ее, а твою мать, и захотела отомстить мне. Когда тебе было полгода, она похитила тебя, увезла во Францию, в Париж, и подкинула на улице Бретель. Мы делали все возможное, чтобы разыскать тебя, но нам и в голову не приходило, что тебя увезли так далеко. Наконец мы вынуждены были отказаться от поисков и сочли тебя умершим. Но три месяца тому назад эта девушка опасно заболела и перед смертью рассказала все. Я тотчас же поехал в Париж и отправился к полицейскому комиссару той части города, где тебя подкинули. От него я узнал, что каменщик Барберен из Шаванона взял тебя на воспитание. Я поехал к нему. Он сказал мне, что отдал тебя странствующему музыканту Витали, с которым ты и переходишь с места на место. Я не мог остаться во Франции, поэтому дал Барберену денег, поручил ему разыскать Витали и просил его уведомить контору Грета и Галлея на случай, если ему удастся найти тебя. Теперешнего своего адреса я дать ему не мог, потому что мы живем в Лондоне только зимой. Летом мы разъезжаем с товаром по Англии и по Шотландии и распродаем его. Вот почему, мой мальчик, ты ничего не слышал о нас в течение тринадцати лет и только теперь смог наконец вернуться в свою семью. Я понимаю, что пока ты немножко стесняешься, потому что не знаешь нас и даже не понимаешь нашего языка; но я уверен, что ты скоро привыкнешь.

Конечно, я постараюсь привыкнуть как можно скорее. Да и как не привыкнуть – ведь я здесь с родными: с отцом, матерью, братьями и сестрами.

Глядя на мои тонкие, обшитые дорогими кружевами пеленки, все думали, что мои родители люди богатые, и ошиблись. Это было большое несчастье для матушки Барберен и семьи Акена. Я ничем не мог помочь им, потому что странствующие торговцы, живущие в каком-то сарае, наверняка небогаты. Но для меня самого богатство не значило ничего: я хотел иметь только семью. Мне нужны были не деньги, а любовь.

Пока я слушал рассказ отца, мать накрыла на стол и поставила на него блюдо с большим куском жареного мяса, обложенного картофелем.

– Вы наверняка голодны, – сказал отец, обращаясь ко мне и к Маттиа. – Садитесь, сейчас будем ужинать.

Он придвинул кресло старика к столу, сел сам и, разрезав ростбиф, дал всем по толстому ломтю мяса с картофелем.

Хоть я не получил особенно изысканного воспитания, но все-таки имел некоторое понятие о приличиях, и меня поразило, как держали себя мои братья и сестры. Они рвали мясо руками, макали его в подливку, а потом облизывали пальцы. Между тем ни отец, ни мать как будто не замечали этого. Дедушка ел жадно, и его непарализованная рука только и делала, что поднималась от тарелки ко рту. А когда кусок мяса вываливался из его дрожащих пальцев, дети переглядывались между собой и смеялись.

Я думал, что после ужина мы посидим все вместе около камина. Но отец сказал, чтобы мы ложились спать, так как к нему должны прийти друзья.

Он взял свечу и отвел нас в прилегавший к дому сарай. Там стояли две большие фуры, в которых обычно развозят товар. Отец отворил дверцы одной из них, и мы увидели две приготовленные для нас постели.

– Ложитесь скорее, – велел он. – Спокойной ночи!

Так меня встретила моя семья.

Уходя, отец унес свечу и запер за собой дверь фуры. Приходилось ложиться. И мы торопливо легли, не поболтав, как обычно, между собой и не обменявшись впечатлениями этого богатого событиями дня.

– Спокойной ночи, Реми!

– Спокойной ночи, Маттиа!

Вот и все. Моему другу, как и мне, не хотелось говорить, и я был рад этому.

Но если нам не хотелось разговаривать, это еще не значило, что нам хотелось спать. Я не мог заснуть и лежал, раздумывая обо всем происшедшем и переворачиваясь с боку на бок. Маттиа тоже ерзал на своей постели.

– Ты не спишь? – шепотом спросил я.

– Нет еще.

– Ты нездоров?

– Нет, ничего, только все кружится вокруг меня, и мне кажется, что фура то поднимается, то опускается, будто я все еще на море.

Неужели только поэтому не спит Маттиа? Нет, он наверняка думает о том же, о чем и я. Мы так дружны, что он должен чувствовать одинаково со мной.

А сон все не приходил, и какой-то смутный страх мало-помалу овладел мной. Я и сам не знал, чего именно боялся. Во всяком случае, не того, что лежу в фуре, в таком отвратительном месте, как Бетналь-Грин, ведь бродяжническая жизнь не раз заносила меня в куда более худшие места. Но чем больше я старался избавиться от этого страха, тем сильнее он меня охватывал.