Генри Филдинг - Амелия

Прозондировав рану, хирург обернулся к Буту и, догадываясь, что это явно его рук дело, сказал ему с улыбкой:

– Поверьте слову, сударь, вы справились с задачей как нельзя лучше.

– Сударь, – воскликнул полковник, обращаясь к хирургу, – уж не думаете ли вы, что я боюсь умереть! Полагаю, мне лучше знать, как подобает вести себя человеку достойному, и я, кажется, не раз доказал это, идя впереди наступающих солдат. Так что, когда я спрашиваю, есть ли какая-нибудь опасность, не воображайте, будто я допытываюсь об этом из страха.

– Помилуйте, полковник, – ответил хирург, быстро раскусивший нрав осматриваемого им джентльмена, – с моей стороны было бы весьма самонадеянно утверждать, что человеку, только что получившему сквозное ранение, не грозит никакая опасность. Но, мне кажется, я могу вас уверить в том, что пока не вижу опасности, и если только не обнаружатся какие-нибудь более тревожные симптомы и рана не повлечет за собой лихорадку, то, надеюсь, вы доживете до того, чтобы вновь со всем присущим вам достоинством идти в сражение впереди наступающих солдат.

– Что ж, рад был услышать ваше мнение, – промолвил полковник, – потому что вовсе не желаю умирать, хотя и не боюсь этого. Однако на случай, если какие-нибудь более тревожные симптомы, нежели те, которых вы опасаетесь, все же обнаружатся, прошу вас, будьте свидетелем нижеследующего моего заявления: этот молодой джентльмен совершенно невиновен. Я сам вынудил его совершить этот поступок. Мой дорогой Бут, я очень доволен тем, как все обернулось. За всю мою жизнь вы первый сумели взять надо мной верх, однако вам очень повезло, что вам удалось меня обезоружить, и я не сомневаюсь, у вас достанет «беспристрастности», чтобы и самому так думать. Коль скоро дело окончилось ничем, то, следовательно, так угодно было судьбе, и никто из нас не виноват.

Бут от всей души обнял полковника и заверил его, что чрезвычайно удовлетворен заключением хирурга и вскоре оба наши воителя расстались друг с другом. Полковник, после того как его рану перевязали, отправился к себе домой в портшезе, а Бут – к себе пешком, куда он благополучно добрался, не встретив никого из подручных мистера Мерфи; мысль об этом впервые явилась ему, когда он был уже вне опасности.

Случившееся вытеснило из его головы все прочие мысли, и он утратил по этой причине всякое представление о времени; более чем на два часа опоздав к обеду, он даже и не подозревал о том, что возвращается домой намного позже обычного.

Прождав мужа более часа, Амелия, знавшая о чрезвычайной его пунктуальности, решила, что его куда-то неожиданно пригласили, и потому села обедать с детьми, но так как в отсутствие мужа и еда была ей не в радость, то обед длился на этот раз очень недолго; она успела все убрать со стола, прежде чем он возвратился.

Посидев некоторое время с женой и поминутно ожидая, что вот-вот появится их маленькая служанка, Бут в конце концов не выдержал и скорее, я полагаю, из любопытства, нежели от голода, осведомился, долго ли еще до обеда.

– До обеда, дорогой? – с удивлением переспросила Амелия. – А я была уверена, что вы уже пообедали.

Услыхав отрицательный ответ Бута, его жена тотчас вскочила с места и кинулась сама накрывать на стол с таким проворством, какое выказала бы самая усердная хозяйка во всем королевстве в ожидании именитых гостей.

Ни одно из происшествий, о коих до сих пор шла речь в этой истории, не давало, как мне кажется, читателю особых оснований обвинить Амелию в предосудительном любопытстве. Читатель, надеюсь, навряд ли и на сей раз заключит, что ей хоть сколько-нибудь был свойствен этот недостаток, когда она после столь долгого отсутствия мужа, и подметив в его поведении кое-какие странности (ибо он был слишком прямодушен, чтобы умело скрывать свои мысли), спросила его, как только он пообедал:

– Дорогой мой, я уверена, что с вами случилось сегодня нечто необычное, и прошу вам рассказать мне все как есть.

Бут ответил, что ничего особенного с ним не произошло, а опоздал он единственно из-за случайной встречи с приятелем, который против обыкновения очень его задержал. Говорил он многословно и уклончиво; прямая ложь, возможно, позволила бы ему выпутаться, однако он неумело и тщетно пытался совместить ложь с правдой, а такие попытки чаще всего изобличают даже самых опытных обманщиков.

Неудивительно поэтому, что бедняга Бут никоим образом не мог преуспеть в искусстве, к которому от природы был совершенно неприспособлен. В самом деле лицо его изобличало правду быстрее, нежели язык успевал солгать, и все его поведение внушало Амелии тревогу, заставляя подозревать самое худшее. Прежде всего на ум ей пришло их бедственное материальное положение, и она решила, что с Бутом что-то случилось из-за происков кредиторов; будучи слишком мало знакомой с подобного рода вещами, она не подозревала, что если бы он угодил в руки филистимлян [164](а именно этим прозвищем нарекли благочестивые люди судебных исполнителей), то едва ли сумел бы так быстро очутиться вновь на свободе. Видя тревогу Амелии и отчаявшись придумать убедительное объяснение, Бут в конце концов решился выложить всю правду или по крайней мере часть правды, а посему признался, что немного повздорил с полковником Батом и тот был слегка ранен, но что рана совсем не опасная; «ну, вот, собственно, – добавил он, – и вся история».