Генри Филдинг - Амелия

На следующий вечер Бут и Амелия, взяв с собой детей, пошли погулять в Парке. Когда они приблизились к краю плац-парада [145]и Бут стал пояснять жене, какие вокруг расположены здания, Амелия, обнаружив вдруг, что их малыш куда-то исчез, воскликнула: «Где ж наш маленький Билли?»

Бут, тотчас окинув взглядом травяное поле, заметил неподалеку часового, который грубо тряс их мальчика. Увидя это, он, без дальних слов, перемахнул через изгородь, подбежал к часовому, который держал в руке кремневое ружье с примкнутым штыком, схватил его за шиворот и сбил с ног. Начальник караула, сержант, приметив издали дерущихся, подоспел к ним и, узнав, в чем дело, крепко выругал часового, прибавив, что его за это повесить мало. О происшедшем сержанту рассказал посторонний свидетель этой сцены, потому что Бут устремился с малышом навстречу Амелии, которая, дрожа всем телом, бледная и задыхающаяся, спешила к ним что было сил. Едва сержант приблизился к Буту, чтобы принести извинения за поступок часового, как вдруг сделался почти так же бледен, как Амелия. Он стоял безмолвно, пока Бут успокаивал и приводил жену в чувство, и только потом обратился к нему со словами:

– Боже милосердный, да это вы, лейтенант! Мог ли я подумать, что это вы, ваша честь, и что это с моим маленьким барином негодяй-часовой позволил себе такое обращение? Хорошо, что я этого раньше не знал, не то наверняка проткнул бы его своей алебардой.

Тут Бут сразу узнал в нем своего старого верного сержанта Аткинсона и, сердечно поздоровавшись с ним, сказал, что чрезвычайно рад видеть его в его нынешнем чине.

– Кем бы я ни стал, – ответил сержант, – я всегда буду считать себя обязанным этим вашей милости. – Взяв после этого малыша за руку, он воскликнул: – Подумать только, каким великаном и красавцем стал наш молодой джентльмен! – после чего, еще раз обругав бессердечного солдата, с жаром поклялся, что тот у него еще за это поплатится.

Амелия долго не могла опамятоваться от пережитого испуга и потому не сразу узнала своего молочного брата, но как только поняла, кто перед нею стоит, одарила Аткинсона улыбкой, исполненной живейшей признательности, и, назвав его «верным Джо», сказала, что от души рада встретиться с ним в Англии.

– Полюбуйтесь-ка, моя дорогая, – воскликнул Бут, – как преуспел на службе наш старый приятель! Ведь вы, я думаю, навряд ли бы узнали его, так он теперь разодет.

– Я очень этому рада, – ответила Амелия, – и от всей души желаю, чтобы офицерская должность принесла ему счастье.

Дело в том, что слова Бута и к тому же еще мундир с позументами Аткинсона навели Амелию на мысль, что он получил офицерский чин. Человеческое тщеславие столь уязвимо и нелепо, что эта ошибка Амелии привела беднягу Аткинсона в полное замешательство: за всю его жизнь у него едва ли когда был такой глупый вид; почтительнейшим образом поклонившись ей, он невразумительно пробормотал что-то о своей признательности.

Наряду со многими достоинствами сержант, несомненно, обладал той самой скромностью, которую латинский автор сопроводил эпитетом – неподдельная; [146]он был наделен ею от природы, несмотря на свое простое происхождение, и сохранил ее после шести лет армейской службы. Сказать по правде, он обладал истинным душевным благородством и, предположив, что он стал гвардейским офицером, Амелия нисколько не оскорбила это достойное звание.

Бут питал к Аткинсону искреннюю привязанность, хотя, в сущности, не знал и половины его достоинств. Он сообщил сержанту, где они теперь живут, и настоятельно просил его непременно их навестить.

Амелия, которая все еще не вполне оправилась от ужаса, охватившего ее, когда она увидела, как ее муж вступил в драку с часовым, выразила желание пойти домой, но чувствовала она себя не настолько хорошо, чтобы совершить обратный путь без чьей-либо помощи. Она оперлась поэтому на руку мужа и сказала Аткинсону, что будет ему признательна, если он возьмет на себя труд проводить детей. Тот с радостью согласился, но когда предложил руку девочке, та отказалась ее взять и ударилась в слезы. Тогда нежная мать уступила Бута детям, а себя препоручила попечению сержанта, который благополучно довел ее до самого дома, хотя она не раз высказывала ему опасение, что у нее не достанет сил одолеть дорогу. Испуганный сержант (питая благоговение к Амелии, он знал еще как нежно любима она его другом) едва ли был в состоянии говорить: если бы его нервы не были так крепки, что не боялись никаких потрясений, его душевное волнение могло бы вызвать у него не меньшую дрожь, чем у его спутницы.