Генри Филдинг - Амелия

Примерно месяц спустя после этого случая, когда Амелия стала появляться на людях в маске, мне выпала честь пить с ней чай. Мы были одни, и я попросил ее удовлетворить мое любопытство и открыть лицо. Она с чрезвычайной приязнью ответила мне: «Возможно, мистер Бут, вам будет так же трудно узнать меня без маски, как и в ней», – и в ту же минуту сняла маску. Менее всего меня занимала тогда искусность хирурга. Нежные чувства переполнили мое сердце. Не в силах сдержать себя, я с жаром поцеловал ей руку и воскликнул: «Клянусь вам, мисс Амелия, никогда еще вы не казались мне такой прелестной, как в эту минуту». Далее до конца визита мы обменялись лишь незначащими фразами, но я убежден, что с того дня мы больше не были друг другу безразличны.

И все же прошло еще много месяцев, прежде чем я всерьез задумал жениться на Амелии. И не потому, чтобы я недостаточно ее любил. Напротив, эта нерешительность была следствием огромной любви, которую я к ней испытывал. Свое собственное положение я считал отчаянным, она же, по моим представлениям, полностью зависела от воли матери – женщины, как вам известно, неистового нрава, от которой никак нельзя было ожидать согласия на такой невыгодный для ее дочери брак. Чем больше я любил Амелию, тем тверже давал себе зарок никогда не заговаривать с ней о любви всерьез. Вот как мой рассудок обманывался относительно моего сердца и как самонадеянно я воображал, будто способен справиться с огнем, в который я сам же каждый день подливал масло.

О, мисс Мэтьюз, мы наслышаны о людях, умеющих повелевать своими страстями, и о сердцах, умеющих таить в себе огонь столь долго, сколь им заблагорассудится. Возможно, такое и бывает на свете, но сердца этих людей можно уподобить влажным топям, где куда труднее поддерживать пламя, чем уберечь его от слишком сильной вспышки; что же касается моего сердца, то искра упала в легко воспламеняющуюся цель.

Я не раз навещал Амелию – и мы обменивались взглядами и вздохами, не решаясь на признание, но однажды, когда мы оказались вдвоем, нам случилось заговорить о любви; я говорю – случилось, ибо, поверьте, ни с моей, ни, как я твердо убежден, с ее стороны не было ни малейшего умысла. Не в силах долее владеть собой, я назвал себя самым несчастным из тех, кто когда-либо страдал от нежной страсти, давно уже скрываемой мной от моего предмета. Далее, приведя множество подробностей, но все же остерегаясь упомянуть то, что могло открыть Амелии суть дела, я в заключение попросил ее быть поверенной моей любви и помочь мне советом.

Амелия (о, никогда не забыть мне ее прелестного замешательства!) была в эту минуту само смущение. Она задрожала и сделалась бледна – все признаки растерянности, которые я неспособен был тогда заметить, поскольку мое душевное состояние мало чем отличалось от ее собственного, свидетельствовали о том, как прекрасно она меня поняла. Наконец срывающимся голосом Амелия сказала, что я выбрал себе очень скверного советчика, ведь она мало что смыслит в этих материях. «Вам, мужчинам, мистер Бут, едва ли нужны советы в подобного рода делах, ведь вы разбираетесь в них получше нас».

Не стану вам сейчас далее передавать наш разговор; боюсь, я и без того утомил вас излишними подробностями.

– Напротив, – возразила мисс Мэтьюз, – я буду счастлива услышать все перипетии любовной истории, начало которой было столь трогательным. Расскажите о каждом своем слове и поступке, обо всем, что помните.

Бут продолжил свой рассказ; так же поступим и мы в нижеследующей главе.

– Домой я вернулся в крайнем беспокойстве, – снова заговорил Бут, – и попытался хладнокровно поразмыслить над словами, сказанными Амелии. Теперь я видел, что открыто обнаружил свои чувства, и даже страшился – о неслыханное тщеславие! – не зашел ли слишком далеко и не добился ли чрезмерно большого успеха. Страшился! Боже, что я говорю? Да мог ли я страшиться того, на что возлагал все упования? Как мне описать охватившее меня тогда смятение?

– Вам нет нужды особенно трудиться, описывая то, о чем я и сама легко могу догадаться, – воскликнула мисс Мэтьюз. – Говоря откровенно, мистер Бут, я не согласна с мнением вашей супруги, будто мужчины больше нас понимают в любовных делах. Мужчины часто и не догадываются о чувствах женщин, тогда как любая женщина обладает в таких случаях зоркостью ястреба; во всей этой науке не сыщется раздела, в котором досконально не разбиралась бы любая из представительниц нашего пола.