Генри Филдинг - Амелия

Вдова добилась своего с такой ловкостью (о, ни одна женщина не смогла бы с ней в этом состязаться!), что сердце отца было утрачено мной, прежде чем я успела заметить надвигающуюся опасность. Это открытие, как вы легко можете догадаться, сударыня, было не из приятных. Одно слово «мачеха» повергало меня в ужас; кроме того, для меня была непереносима мысль о том, что отныне мне придется уступить часть привязанности, которая после смерти столь любимых мной матери и сестры принадлежала мне одной.

В первые минуты душевной тревоги и смятения после сделанного мной открытия я совершила поступок, противоречащий всем законам благоразумия и здравого смысла. Я высказала все свои обвинения этой молодой особе прямо в лицо, заметив, что ее умысел в отношении моего отца мало чем отличается от намерения совершить кражу и, видимо, уже не помня себя, выпалила, что ей следовало бы стыдиться мысли о браке с человеком, который годится ей не то что в отцы, а в деды, как оно почти и было на самом деле.

Вдова выказала себя при нашем разговоре законченной лицемеркой. Она притворилась крайне оскорбленной моими, как она изволила выразиться, несправедливыми подозрениями и так горячо уверяла меня в своей полной невинности, что почти заставила усомниться в том, чему мои собственные глаза и уши были свидетелями.

Мой отец повел себя намного честнее, потому что на следующий же день обрушился на меня с таким гневом, какого никогда в жизни у него не замечала, и осведомился, не собираюсь ли я ответить на его отцовскую любовь, присвоив себе право ограничивать его склонности, и прибавил еще многое другое в том же духе, после чего у меня уже не оставалось никаких сомнений насчет его новой привязанности, и я поняла, как мало у вдовы было поводов считать себя оскорбленной моими подозрениями.

До той поры, откровенно признаться, мое отрицательное отношение к этому браку было вызвано преимущественно личными мотивами, поскольку я никоим образом не была предубеждена против невесты, хотя и считала, что ни ее материальное положение, ни возраст моего отца не сулят этому союзу ничего хорошего; однако теперь я узнала кое-какие подробности, о которых, если бы в приходе не стало известно о нашей ссоре, я так бы никогда и не услышала. Одним словом, мне рассказали, что у этой милой, любезной женщины, какой я себе ее на первых порах представляла, нрав настоящей тигрицы и что, по мнению многих, она разбила сердце своего первого мужа.

Проверив эти сведения и убедившись в их правдивости, я решила, что не стану об этом умалчивать. Судьба, казалось, отнеслась ко мне на сей раз благосклонно, предоставя мне вскоре возможность застать отца одного и в добром расположении духа. Тут он впервые открыл мне свое намерение вступить в брак, сказав мне, что прежде у него были некоторые религиозные доводы против вторичной женитьбы, однако всесторонне поразмыслив над этим вопросом, он пришел к выводу, что ничего противозаконного здесь нет. Затем он клятвенно обещал мне, что второй брак никоим образом не уменьшит его любовь ко мне, и заключил свои слова самым восторженным панегириком достоинствам вдовы, уверяя, что он покорен не наружностью, а ее добродетелями.

Тогда я упала перед ним на колени и, омывая его руки слезами, обильно струившимися из моих глаз, пересказала ему все, что разузнала о вдове, и была настолько безрассудной и даже жестокой, что открыла ему имена тех, кому была обязана этими сведениями.

Отец выслушал меня без малейшего признака негодования и холодно ответил, что, если бы существовали какие-нибудь доказательства моих обвинений, он, конечно, отбросил бы всякие помышления о браке. «Однако, дитя мое, – продолжал он, – хоть я и далек от того, чтобы сомневаться в твоем правдивом пересказе всего, что тебе стало известно, но ведь, как ты прекрасно знаешь, человеческое злословие никого не щадит». При расставании он, правда, обещал проверить справедливость моих утверждений. Простите меня, дорогая сударыня, что я так подробно описываю вам события моей жизни, не имеющие к вам ни малейшего отношения.

Амелия тотчас же прервала извинения своей приятельницы: возможно, она и считала иные подробности ее рассказа не идущими к делу, но, тем не менее (в соответствии со своим воспитанием), не поскупилась на уверения, что ей действительно интересно знать все, что та сумеет вспомнить о событиях своей жизни; миссис Беннет возобновила свой рассказ, о чем повествуется в следующей главе.