Карл Мориц - Антон Райзер

По большей же части эти трое вели жизнь, отвечавшую их положению: нередко целыми днями оставались в постели или все трое сидели, уронив голову на руки, и раздумывали о своей доле. Часто они разлучались, и тогда каждый предавался своему излюбленному занятию: Райзер опускался на пол и устраивал смотр своим вишневым косточкам, М. колдовал над большим куском хлеба, который держал в тщательно запертом сундуке, а Г. валялся на кровати и лелеял разные замыслы – как всякий раз выяснялось, неосуществимые. Райзер тем временем, сидя на полу среди вишневых косточек, читал и перечитывал две книги, не имея никаких других: сочинения философа из Сан-Суси и Александра Поупа в переводе Душа – обе он позаимствовал у сапожника Шанца.

Однажды все трое решили совершить прогулку по прекрасной округе Ганновера, вдоль реки, в середине которой возвышался небольшой остров, сплошь поросший вишневыми деревьями. Вид этих деревьев, густо усеянных ягодами, так неудержимо манил трех наших побродяг, что они не смогли противиться желанию перебраться на остров и полакомиться прекрасными плодами.

Случилось так, что как раз в это время по реке сплавляли лес и множество плывущих бревен стеснились в узком месте реки, составив таким образом удобный с виду мост для переправы.

Под предводительством Г., который, как видно, поднаторел в исполнении подобных замыслов, они пустились в рискованное предприятие, едва не стоившее им жизни. Из образовавшегося в воде навала они вытащили несколько бревен и перенесли в то место, где расстояние от берега до острова казалось самым коротким. Затем стали сооружать мост: понемногу продвигаясь вперед, кидали перед собой в воду одну лесину за другой. И конечно, этот мост стал под ними разъезжаться и все трое попадали в воду, не пройдя и половины опасного пути. Но, хотя и с риском для жизни, они все же выбрались на остров.

Тут ими овладела жажда грабежа и разорения: каждый набросился на свое деревце и начал с яростью его обдирать.

Они словно брали с бою какую-то крепость – хотели стяжать добычу и получить награду за преодоленную опасность, ими же самими учиненную.

Наевшись до отвала и набив вишнями карманы, носовые и шейные платки, шляпы и все что могли, они в наступивших сумерках пустились в обратный путь по опасному мосту, часть которого уже успела унести река, и, хотя были отягощены добычей, все же благополучно добрались до берега – больше благодаря удаче, чем собственной ловкости и осторожности.

Райзер находил подобные вылазки вполне для себя приемлемыми, так как не усматривал в них воровства, но даже ставил их себе в заслугу – как требующие изрядного мужества набеги на вражескую территорию.

И кто знает, в какие еще отчаянные предприятия пустился бы он под водительством Г., если бы прожил рядом с ним подольше.

Однако по своему характеру этот Г. был скорее ушлым пройдохой, чем добрым малым. В нем достало низости обокрасть своих же товарищей, Райзера и М., – позднее выяснилось, что он стащил несколько книг и других вещей, у них еще остававшихся, и потихоньку их продал.

В общем, Г., с которым Райзер жил в одной комнате, был отпетым мошенником. Он мог по целым дням валяться в постели, измышляя новые и новые каверзы, но о добродетелях и морали говорил как по писаному, отчего Райзер поначалу и возымел к нему такое уважение.

Ибо сам он возвысил добродетель до столь беспримерного идеала, что даже это имя – добродетель – вызывало у него слезы.

Под этим именем, однако, он мыслил нечто столь всеобщее, а само понятие представлялось ему столь туманным, столь неприменимым к отдельным случаям, что ему никак не удавалось исполнить самое искреннее свое желание – сделаться добродетельным, поскольку он не имел представления, с чего следует начать.

Однажды погожим теплым вечером он возвращался с одинокой прогулки домой, и вид природы так размягчил его сердце, что слезы невольно полились у него из глаз и в вечерней тишине он поклялся самому себе отныне ни на шаг не отступать от добродетели! А поскольку решился он твердо, то и почувствовал небесное блаженство, так как ему казалось почти невозможным вновь отступиться от этого окрыляющего решения. С такими мыслями он заснул, а когда утром проснулся, в сердце его зияла все та же пустота – день ему предстоял хмурый и унылый, все его отношения с людьми были навеки порушены, невыносимая докука жизни заступила место вчерашней размягченности чувств, с которой он заснул. Больше всего он хотел теперь избавиться от себя самого – и начал свой путь к добродетели с того, что опустился на пол и расколотил все вишневые косточки, выстроенные в боевом порядке.