Роман Воликов - Тень правителей

Весь измазавшись в угольной пыли, Яков пробирался по портовой территории. Белоснежный лайнер стоял у причала во всей своей океанской красе, заполненный голосами пассажиров, отрывистыми командами вахтовых офицеров, всеми последними знаками скорого прощания с земной твердью. Трап ещё не был поднят. До лайнера оставалось метров пятьдесят. По причалу, ровно вдоль бортовой стенки, шли два пограничника. Яков резко дернулся в сторону, увидел приоткрытую дверцу контейнера, ввалился туда, споткнулся, ударился о что-то твёрдое и потерял сознание…

–

Ставрогин пьянствовал, не покидая каюты, с самого отхода из Одессы. Пьянство его было незатейливое и потому особенно противное. Он наливал полный стакан виски, выпивал залпом, съедал два орешка, закуривал сигарету и ложился на койку. Забыться не удавалось.

«Яблочко от яблоньки недалеко падает!» – тоскливо думал он. Папа Василакис по жизни был большой буян, злые языки утверждали, что началом звёздного пути будущей легенды торгового флота было скромное кораблекрушение дряхлого твиндекера вместе с пятнадцатью членами экипажа. Экипаж пошёл на дно, а шустрый грек получил приличную страховку, на которую купил сухогруз поновее. Времена были тревожные, предвоенные, никто особо дознаваться не стал. А уж в войну папа Василакис и вовсе превратился в героя, проводя конвои с нефтепродуктами в сражающуюся Британию. Британия платила не торгуясь, так что барышей, на которые закладывались на мирных аргентинских верфях косяки новых пароходов, было достаточно.

Жён и наперсниц папа Василакис менял примерно с той же регулярностью, что и строил корабли. Среди них было немало достойных женщин, в частности, отметилась и вдова невинно убиенного американского президента. Но любил по-настоящему он, прожжённый барыга и авантюрист, наверное, только одно существо женского пола: свою единственную дочь Афину, плод его второго брака, завершившегося прилично лишь потому, что мать Афины трагически погибла в авиационной катастрофе.

Ставрогин как раз и увидел Афину первый раз вблизи на похоронах папы Василакиса. Развод с последней супругой, знаменитой оперной певицей, доконал этого ещё не очень старого человека. Инфаркт случился ранним утром, пока «скорая» мчалась в загородный дворец короля фрахта, тот уже принимал командование небесным флотом.

Делегации советского торгпредства выделили почётное место на процедуре прощания, Ставрогин возвышался среди других сотрудников, высокий худощавый блондин, чистая «рязанская морда», как сказали бы на Родине, но здесь, на земле Эллады, он вызывал неподдельный интерес у местных красавиц. Впрочем, с красавицами было тяжко: все они, как на подбор, были коренастые, широкобедрые и кривоногие, будто самой природой им было назначено лишь одно: плодить и плодить пахарей, виноделов и рыбаков.

В этом смысле Афина была не совсем похожа на гречанку. Стройная и худенькая, вся исполненная той самой неуловимой аристократической стати, к которой так стремился всю жизнь простой крестьянский пиндос папа Василакис.

Афина повернула голову, устав от очередного нудного соболезнования, и встретилась взглядом со Ставрогиным. Ему вдруг померещилось, что она оказалась внутри его и взяла влажной рукой его сердце. Он стряхнул наваждение: «Колдовские глаза!..»

После церемонии прощания они засиделись с сослуживцами в ресторанчике, рассуждая уже изрядно захмелевшими голосами, как же эта хрупкая двадцатичетырёхлетняя девчушка будет теперь управлять огромной империей, состоящей из без малого тысячи теплоходов всех мастей и калибров, бесчисленного количества складов и сотен клерков во всех крупных портах мира, которые неутомимо трудятся во славу союза Посейдона и Гермеса.

Поздно ночью он наконец добрался до своей холостяцкой квартиры. Вообще, в капстраны было запрещено выезжать без жены, но Ставрогин заслужил безупречную репутацию, оттрубив четыре года в порту Хайфон, едва не повесившись от беспросветной вьетнамской духоты. Да и нравы в министерстве внешней торговли были мягче и демократичнее, чем в том же МИДе.

Перед дверью его квартиры прямо на половичке сидела женщина в чёрном плаще с наброшенным на голову капюшоном. От неожиданности Ставрогин замер.

Афина отбросила капюшон и сказала на вполне сносном русском:

– Привет! Одной из причуд моего папы было обучить меня русскому языку. В детстве мне приглашали учителей из числа эмигрантов. Я даже читала Шохолова. «Дихий тон».