неизвестен Автор - Успение святой Иоланды

- Потому, что она - женщина. И потому, что я - дворянин! - отрезал его светлость. - К тому же, пока никто не представил убедительных доказательств ее вины. - ечего и говорить, что после такого ответа, выдержанного в лучших рыцарских традициях, симпатии большинства присутствующих склонились на сторону Лавердьера и Маргариты. о Гаспар с упорством обреченного все еще пытался отвоевать потерянные позиции: "о неужели мы потерпим, чтобы непотребная аббатисина девка..."

- Вот именно, дорогой д'Арнуле: аббатисина! В любом случае и я, и вы, и отец Эрве - лишь гости в этой обители, - спокойно и с достоинством заметил герцог. - Преподобной материнастоятельнице едва ли понравится, если кто бы то ни было в ее отсутствие начнет распоряжаться здесь. В конце концов, нужно же соблюдать внешние приличия! - Святым отцам крыть было нечем.

Тем временем Гертруда что-то нашептывала на ухо Иерониме.

Гертруда до колик в животе завидовала Маргарите: она, казначея, даже в свои лучшие годы вряд ли могла рассчитывать на внимание какого-нибудь герцога - хотя бы тот был любвеобильней Гийома Аквитанского и отважней Анри де Гиза. Что до помощницы аббатисы, то ее единственным желанием было, чтобы вся эта малоприятная сцена закончилась - все равно как, лишь бы поскорее, и чтобы она, Иеронима, могла спокойно удалиться к себе и подремать до обедни, а после - навестить добрейшего отца Клемана и всласть побеседовать с ним о божественном за кувшинчиком божественного иранси.

А потому Иеронима охотно согласилась с казначеей, что в любом случае виновна аббатисина девка или нет - Маргариту следует посадить под замок до приезда настоятельницы и выяснения всех обстоятельств дела.

Против этого в высшей степени разумного предложения, которое исходило от лица, исполнявшего обязанности аббатисы, герцог, к сожалению, ничего не мог возразить. Маргарита, с видом оскорбленной невинности, спокойно дала себя увести. Она думала, что ее собираются запереть на засов либо в ее келье, либо, на худой конец, в подвале прачечной, как часто поступали с провинившимися насельницами. Этот подвал она хорошо знала и снаружи, и изнутри.

Выбраться оттуда было детской игрой для той, которая однажды ухитрилась выбраться из заведения для кающихся распутниц в Анжере. А значит, ей оставалось только спокойно идти навстречу судьбе - иначе ее могли утащить силой, а попутно, чего доброго, обыскать - и найти вещи, которые выставлять на обозрение никак не следовало.

о тут одна из маленьких пансионерок испуганно спросила звонким и свежим голоском: "Господин аббат, а если ее запереть в подвал, она, - девочка указала пальчиком на Марго, - не сбежит оттуда?

- е сбежит, не бойся, дитя мое, - забормотала, идиотски улыбаясь, пьяная Иеронима, - а если сбежит, я ее в яму посажу!

Гаспар возликовал: такого подарка судьба ему давно не посылала!

"о почему бы не посадить ее туда сразу, дражайшая матушка?" - предложил он самым елейным тоном, сияя, как начищенный медный таз. Иеронима закивала и что-то прошамкала, и это было расценено как знак согласия. Герцог еле удержался, чтобы не схватиться за шпагу. И Маргариту торжественно препроводили в церковный двор и ввергли в одну из четырех i- pace , чуть ли не со времен основания монастыря сохранившихся в открытой галерее, шедшей вдоль спального корпуса и соединявшей правое крыло церковного трансепта с кельями послушниц. Маргарита спрыгнула в сырую яму.

Гаспар, торжествующе поглядев на герцога, собственноручно опустил решетку и повернул ключ в замке. Маргарита с ужасом поняла, что окошечки между прутьями решетки слишком малы, чтобы в них могла пролезть ее рука с отмычкой. Монахини разошлись. Бывшая девка опустилась на холодный гранитный пол и шепотом произнесла одно за другим все самые грязные ругательства, какие только были ей известны. Ектенья, заметим в скобках, получилась предлинная.

Что до отца Эрве, то планеты в тот день к нему явно не благоволили.

Когда все разошлись, оставив Маргариту в каменном мешке, иезуит сперва попробовал обратиться с увещеванием к своему отбившемуся от рук духовному сыну, и дошел до того, что чуть ли не в открытую заговорил о человеческой смертности, более того - внезапной смертности, которая так часто и необъяснимо поражает избалованных наследников знатных семейств. о в ответ Лавердьер самым любезным тоном напомнил духовнику сперва о том, что любой дворянин, достойный носить шпагу, обязан вступиться, если при нем оскорбляют беззащитную женщину, затем о том, что он, де Форе, - не хозяин в обители, а заодно - о неоспоримых правах аббатисы и о теплых родственных отношениях, кои связывают настоятельницу с его преосвященством архиепископом Руанским Рене. Когда же уязвленный де Форе намекнул, что и князья церкви не бессмертны, герцог, изобразив на лице удивление и недоверие, спросил, неужто сыны Лойолы и в самом деле готовы истребить один из знатнейших родов в королевстве и одного из ярчайших светочей церкви только ради того, чтобы избавить от заслуженной кары какого-то там сластолюбивого ... кажется, схоластика?