Клиффорд Ирвинг - Король долины

Когда он добрался до города, облака над восточной цепью Сангре начали разрываться, и тонкие лучи солнечного света здесь и там падали на тающий снег. Если бы кто-нибудь внимательно следил за горными склонами, то увидел бы, как белые пятна медленно становятся серыми, потом бурыми, по мере того, как облака уходят на юг и утреннее солнце делает свое дело. Но Клейтон не следил за склонами; его глаза бродили вдоль главной улицы городка, он пытался оценить темп движения на улице и городской шум.

Он проехал мимо платной конюшни по направлению к гостинице «Великолепная», люди на улице кивали ему, а потом, когда он проезжал мимо, начинали торопливо перешептываться между собой:

— Из Таоса вернулся, — уловил он чей-то шепот.

— Молодой Рой…

Перед «Великолепной» он привязал мерина к коновязи на солнышке. Он уже видел Риттенхауза в кресле-качалке. Риттенхауз глядел в его сторону, но дальше, не на него, а на далекие горы, и ничем не показал, что видит его.

Клейтону его собственные шаги по расшатанным деревянным ступенькам показались слишком громкими. Ветшает гостиница, подумал он. Он остановился в четырех футах перед Риттенхаузом и внятно проговорил:

— Привет, Эд. Я только что возвратился.

Риттенхауз угрюмо кивнул. После удара он немного прибавил в весе, и кожа вокруг рта и глаз у него слегка припухла. Теперь это было полноватое лицо человека, ведущего неподвижный образ жизни.

— Я рад видеть тебя, Эд. Как ты себя чувствуешь?

— У меня все в порядке, — ответил Риттенхауз. — А ты как?

— Ну, я вернулся, — Клейтон негромко рассмеялся. — И тут же услышал, что у вас здесь возникли осложнения. Я слышал, Кайли влез в твои сапоги и принялся пинать ими людей.

Тут Риттенхауз усмехнулся, быстро протянул руку и схватил Клейтона за запястье. Усмешка у него была голодная, мрачная и жадная.

— Сядь-ка, — приказал он, — вот тут, на перила. Я знал, что ты вернешься, знал, что ты не сбежал.

— Сбежал?.. — удивился Клейтон. — Кто такое сказал?

— Никто не говорил, просто я подумал, что ты мог бы сбежать. Садись. — И, когда Клейтон послушался, он продолжал: — Да, есть тут у нас сложности. Первым мне Сэм Харди сказал, а потом еще трое или четверо говорили. А я сижу тут, как… как… — внезапно глаза у него затуманились, подернулись подступившими слезами. Голос сломался. — …как беспомощный старик, Клейтон…

— Эд…

— Я послал за Кайли. Так ты знаешь, что он сделал? Он вместо себя прислал этого парня Маккендрика, сказать мне, чтоб я думал про свои дела и не лез в чужие. Он сказал мне… если бы я по-прежнему был со своими револьверами, Клейтон… даже вот таким калекой, я бы его пристрелил на месте. А теперь, когда ты вернулся… — он по-детски улыбнулся, — ты это сделаешь за меня.

— Сделаю — что?

— Прикончишь этих троих. Билла Кайли… я ж ему доверял как сыну… и остальных двоих.

Клейтон не спеша закурил.

— Я хочу поговорить с ними, Эд. Я не собираюсь приканчивать их, я только хочу им чуток мозги вправить. Они меня послушают. Они малость распустились, потому что ты стал беспомощным, а Гэвина нет в долине, и некому их приструнить.

— Они тебя не послушают, — Риттенхауз покачал головой. — Они тебя в грош не ставят, ты для них просто сбесившийся мальчишка, который бегает по шлюхам в Таосе. Единственный язык, на котором они станут с тобой разговаривать, — это язык револьверов. Трое против одного, Клейтон, — к таким типам только повернись спиной, и ты мертвый.

— Я не собираюсь поворачиваться к ним спиной, но я и не начну стрелять в человека, прежде чем не поговорю с ним мирно. Кайли мне никогда не наступал на мозоли. Я не особенно его люблю, но нельзя ведь набрасываться на человека только потому, что тебе не нравится, как он разговаривает с людьми.

— Нет, это не сын Гэвина говорит, — горько вздохнул Риттенхауз.

— Это я говорю. Где сейчас Кайли?

— Если ты сын Гэвина, то ты не станешь тратить слова на этого парня. Он сейчас у себя в канцелярии, собирает, как он выражается, «плату за защиту». А теперь исполни свой долг, Клейтон.

Клейтон вздохнул.

— Эд, я с этим управлюсь по-своему.

Риттенхауз посмотрел на него долгим взглядом.

— Я в первый раз пустил в ход револьвер, когда мне было семнадцать лет, — сказал он. — В Абилине это было, в салуне. Один мексиканец чумазый устроил там скандал и замахнулся ножом на моего друга. А я тогда носил старый однозарядный «Кольт» — всего один шанс, так что лучше бить в самое яблочко. Я ему всадил пулю прямо в сердце, этому чумазому, и было мне тогда всего семнадцать лет. А тебе сейчас двадцать, Клей. И ты ни разу в человека не стрелял. Ты же сын Гэвина. Тебе нельзя быть трусом.