Майн Рид - Смертельный выстрел

Хотя бедные создания не оказывали ни малейшего сопротивления, однако их убивали без милосердия.

Это массовое избиение было просто мерой предосторожности, чтобы помешать криками произвести тревогу между колонистами в хижинах.

Некоторые невольники уходили в комнаты, закладывая за собой двери, другие прятались в темных углах, где разбойники не имели времени искать их. Но из дома не мог выйти никто.

Пока одни разбойники распоряжались на дворе, избранные из них занимались другим делом. Их было пять или шесть человек, среди которых выделялся их вождь исполинского роста. Фернанд также примкнул к ним.

Они-то и заперли дверь столовой и поставили возле нее часовых, потом перебежали через двор и приблизились к двери, выходившей на галерею в углу. Это была спальня Луи Дюпре, в которой он хранил свои хозяйственные книги и деньги — пятьдесят тысяч долларов.

Фернанд шел впереди; он нес в руке что-то блестящее. То был ключ. Дворецкий открыл им дверь и вошел в комнату. Все ринулись туда с горячностью, доказывавшей, что они знали о сокровище.

Вскоре они вышли назад. Каждый принес по тяжелому бочонку, которые они поставили на земле, потом пошли за новым грузом, и так далее, пока не набралось всех двадцать бочонков.

Резня уже кончилась, и разбойники, что занимались ею, получили дозволение присоединиться к тем, которые выносили деньги из комнаты. Часовые были удалены от двери столовой, и вся толпа сгруппировалась около бочонков, словно коршуны вокруг трупа.

Они переговаривались тихим голосом, потом каждый взял по бочонку — на каждого приходилось по одному — поднял и понес со двора.

Молча прошли они гуськом за ограду, потом через сад и удалились тем же путем, каким и пришли.

За стеной, под деревьями были привязаны оседланные и взнузданные лошади.

Немного потребовалось времени каждому отвязать лошадь и вскочить в седло, прикрепив прежде тщательно бочонок к задней луке.

Усевшись на лошадей, все отъехали молча и быстро. Фернанд уехал вместе с ними. У него также была лошадь, лучшая в шайке, которую он украл из конюшни своего хозяина.

В это время запертые в столовой бились, словно тигры, только что запертые в клетку. Сцена эта, хотя и не такая трагическая, как на дворе, была, однако, не менее ужасна.

Она продолжалась до тех пор, пока разбойники выносили деньги, и еще некоторое время после того, как они удалились. Наконец, ярость пленников стала мало-помалу ослабевать и сменилась чувством, близким к отчаянию. Все они испытывали смертельный страх.

Но если реакция привела их к отчаянию, она также возвратила их к здравому рассудку. Они прежде всего удивились, что дикари не умертвили их, а ограничились тем, что заперли в столовой.

Их также изумляло, что они не слышали выстрелов, а только крики цветных слуг. Голос белого легко отличить от голоса негра или мулата. Не слышно было также ни одного крика индейцев, ничего похожего на военный вой команчей.

Между тем это было так несвойственно при нападении индейцев. Что же это могло значить? Кто мог объяснить странное поведение осаждавших?

Кто-то заметил, что это могла быть шутка какого-нибудь ветреника из молодых колонистов. Как ни невероятна была эта мысль, однако за нее ухватились, по пословице, что утопающий хватается за соломинку.

Но это продолжалось недолго. Дело это касалось слишком значительных лиц. Никто не осмелился бы позволить себе подобной шутки со строгим старым воином Армстронгом и с гордым молодым плантатором Дюпре. С ними не шутили.

К тому же на дворе слышны были крики ужаса и стоны цветных слуг, а этого не случилось бы при шутке. Наконец, если бы это была шутка, то все уже должно было бы кончиться и дверь столовой была бы уже отворена. Шутки не заходят так далеко.

Мысль о шутке была оставлена.

Если тишина, сохранявшаяся индейцами, изумляла арестованных колонистов, то и последовавшее затем полное безмолвие казалось не менее таинственным.

Не слышно было ни стона, ни жалобы.

Это глубокое, необъяснимое молчание угнетало их. Что же случилось? Неужели все слуги были умерщвлены в такое короткое время? Неужели белые товарищи подверглись той же участи?

Они задавали друг другу эти вопросы дрожащим голосом. Никто, однако, не пытался во время нападения отвечать. Все находились под влиянием таинственного страха; одни обезумели, другие онемели от гнева.

Это был тягостный час для девяти человек, запертых в столовой, тягостнее которого, они, может быть, никогда не испытывали в жизни.