Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

– Разумеется, полностью с вами согласен, но и вы согласитесь, если я не смогу эффективно работать, какой от моего присутствия тогда будет толк, а у меня, знаете ли, вот уже несколько лет полноценного отпуска не было?

– Совершенно верно, но и вы нас поймите, мы со своей стороны действительно готовы, даже по закону обязаны предоставить требуемый вами отпуск, однако попросить его несколько сократить тоже имеем право, – короче говоря, спорить с ним на эти темы чаще всего оказывалось бесполезным.

– Давайте договоримся, я сделаю всё, что в моих силах, но обещать ничего не стану.

– Давайте, но ведь это же от вас зависит.

– И тем не менее, мне кажется, я достаточно сделал для нашей компании, чтобы ни у кого не возникло сомнений в моём радении о её благе, – на сей раз Фёдор его переспорил. Начальник сам это понял и отступил, кажется, даже не без чувства удовлетворения.

Дела Фёдор передавал абы как, лишь бы отделаться, приведя зама сначала в оторопь, а потом и в неподдельный страх, затаив про себя мысль: «Вот тебе и представился шанс выпендриться, посмотрим, как ты теперь запоёшь с такой ответственностью». Однако не было там ничего особенного, обычная повседневная возня с бумагой, почему он расправился с ней в полчаса, затем собрал все личные вещи в кабинете, понял, что ему не в чем их нести, но вновь выручила секретарь, дала свой же пакет (запасливая девушка оказалась) и с искренней грустью в карих, почти чёрных глазах, будто угадывая в такой поспешности нечто большее, чем простой отпуск, трогательно попрощалась: «Мы вас будем ждать, Фёдор Петрович». И вот в самый разгар рабочего дня он шагал по залитой Солнцем улице. Погода оказалась холоднее, чем можно было предположить глядя в окно, на небе кое-где собирались тучи, дождя в скором времени было не миновать, шлось неуютно, но свежо и бодро. Ничего недавно манившего его вон из помещения на улицу, конечно, не обнаружилось и направиться кроме как домой оказалось некуда, но возвращаться туда было рановато да и не хотелось, поэтому Фёдор постарался придумать нечто такое, что сгладило бы сиюминутное разочарование.

Несмотря на увесистый пакет в правой руке, который в скором времени обещал стать ещё тяжелее, он решил погулять и магазинов не гнушаться. Ощущение новизны, но пока ещё не свободы, на неё Фёдор боялся дерзнуть, облегчения, может, и надежды на нечто близкое и хорошее, уверенность в своих силах, причём свежая и неопытная, ненадолго завладели его сердцем. Он и забыл, когда так запросто в будний день мог просто пройтись по улице, бесцельно завернуть в какой-нибудь магазинчик, прикупить полнейшую безделицу, а, главное, искренне порадоваться своему бессмысленному приобретению. Разумеется, всё это тоже мелочи, но мелочи приятные. Приятно, например, пошутить с миленькой продавщицей, что будильники специально делают такими хлипкими, чтобы их больше покупали, на самом деле, не сломав за свою жизнь ни одного, или повыпячивать перед патологически вежливым консультантом свои знания о специальной литературе по менеджменту в крупных организациях определённого профиля в соответствующем отделе книжной забегаловки, не то что не желая, а откровенно брезгуя её прочтением, или намеренно ввести в понятийный ступор продавцов дорогих магазинчиков, стремительно и демонстративно войдя в очень дорогом костюме с большим мятым и затёртым пакетом в руках, поставить его на самое видное место, перемерить все туфли, чья цена не опускается ниже четырёхзначной, и приобрести лишь тапочки с соответствующим логотипом, которые обычно даются в подарок к покупке, и т.д и т.п. Уже придя домой и разобрав пакет, Фёдор от всего сердца усмехнулся тому, сколько ненужного хлама набрал за прошедший час с небольшим. Однако некоторые из вещей, именно те, которые почти ничего не стоили, могли многое сказать о личных, глубоких, потаённых мечтах приобретателя, мечтах по-детски непосредственных, желаниях быстрых и требовательных, чья суть, итог исполнения не известны даже их обладателю. Можно, например, в 30 лет купить шёлковые простыни и в последующие лет 20 периодически осматривать их с надеждой и вожделением, мол, вот будет у меня ночь так ночь, а потом всё же воспользоваться ими один-единственный раз и не как ранее предполагалось, а просто… поняв, что на них даже спать неудобно, не говоря уже о том, чтобы делать чего-то ещё. Именно таких вещей Фёдор накупил в изобилии.

К вечеру настроение его опять переменилось, точнее, пришло в условно нормальное состояние, утреннего ожесточения, конечно, уже не обнаруживалось, но всё вновь обезразличело, посерело, потускнело, к тому же тело заныло от непривычно долгой дневной прогулки. В своём привязчивом самокопании он, казалось бы, должен был не обращать внимания на внешние условия, не зависеть от них, по крайней мере, эмоционально, однако в реальности получалось прямо противоположное, его душевные перепады проходили в строгом соответствии со временем суток. Это было чем-то поразительным, физиологическим феноменом, который Фёдор не замечал и весьма разозлился, если бы догадался о наличии данного обстоятельства, а между тем даже голова у него в последние два дня начинала болеть по расписанию, и ложился он в строго определённое время, совсем не следя за этим, и так же предсказуемо не мог уснуть. Вероятно, если бы кто-нибудь взял на себя труд подсчитать, сколько раз и через какие интервалы Фёдор перевернётся в кровати с боку на бок, то и тут нашлась бы система. Более того, как казалось, свободное течение мыслей, проходило по абсолютно отработанной схеме, конечно, не без органичности, отражавшей действительное положение дел. Опять вроде бы прошедший днём дурман, вечером воплотился в поиски возможностей, лазеек и т.п., и в конце концов всё та же нечеловеческая боль сковала его сердце. Круг постоянно замыкался, без исходов и следствий, замыкался на нём самом и ничего иного не допускал. Ему нужны были перемены, внешние перемены, разом во всей жизни.