Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

Есть, правда, нечто ещё более странное. Я не задумываюсь о реальной стороне дела, непосредственно о цели во всех смыслах. В действительности, это весьма спасительная странность, ведь и подумать страшно, в какое глупое отчаяние я бы пришёл, если бы хоть мысленно попытался коснуться возможности чего-то реального. Тогда да, тогда меня бы объяли мрак и неизвестность, а, главное, ничтожество, оно тяготило бы более всего. Так или иначе, но мне постоянно кажется, что эта влюблённость происходит пусть и со мной, но отстранённо или понарошку или и то и другое, я здесь, а она где-то там, от чего я могу вполне безразлично поизиливать душу по сему поводу, потом повернуться и уйти по своим делам. Однако само чувство настоящее, на сколько чувства вообще могут быть настоящими, что я прекрасно осознаю, и отрицая его отношение к своему внутреннему миру, точнее, пытаясь отрицать, отдаляя его сущность от своих главных переживаний, я всё равно вижу его, вижу непосредственно в себе, а не угадываю через постороннее по косвенным признакам, мечась в предположениях, как это ранее бывало. И, главное, опять с этим ношусь, т.е. со всяким пустячным ощущеньецем, результатом преувеличенной чувствительности, и не могу отвязаться. Постоянно кажется, что что-то в нём осталось недосказанным, недоузнанным, от чего каждый раз вырисовывается странная, крайне нездоровая картина, а я ведь был так ему рад буквально пару часов назад. Кажется, сам всё гублю, но это уже не новость, это рок, это судьба у меня такая бестолковая.

Днём с Фёдором неожиданно и молниеносно случилась чрезвычайная перемена, будто неистовый пламень мгновенно пожрал ветхие деревянные конструкции его хрупкой душонки, и ото всего прежнего внутри остались лишь дымящиеся, чёрные как смоль головешки, неспешно дотлевающие на фоне серого унылого неба. Но всё по порядку: сидя на работе в кабинете, он вдруг на секунду замер и задумался, а потом, когда очнулся, несколько минут не мог разобрать ни единой буквы, не говоря о том, чтобы сложить из них слово, ни на бумаге, которую едва удерживал трясущимися пальцами, ни на клавиатуре, ни на экране монитора. Всё его существо сжалось в одну точку или мысль или ощущение, в нечто, совершенно неопределённое, ни с чем не сравнимое, тело сковало судорогой жгучего холода, будто он вмёрз в лёд как небезызвестный персонаж одной очень старой комедии, и припадок сей хоть и продолжался сравнительно недолго, однако ему показалось, что прошла целая вечность. Оборвалось ли что-то у него внутри, вспомнил ли он что-то важное или страшное, о чём сподобился забыть, или невзначай ощутил нечто, подавляющее естество, – поначалу было непонятно, однако первозданный, первородный ужас перед неукротимой стихией, который, наверно, испытывали все первобытные люди перед силами природы, целиком овладел его душой. Подобное состояние у современного образованного человека граничит с ощущением тотальной предопределённости судьбы, абсолютной несвободы воли, что предполагает обречённое противостояние ничтожного существа и бездушной, неумолимой неотвратимости бытия. Фёдор обильно покрылся ледяным потом, некоторое время мерно капавшем с подбородка на важные документы, что лежали на столе, пока не спохватился и не утёр своё бледное лицо носовым платком из заднего кармана брюк, который сам был уже влажным; машинально оглядев будто сквозь дымку свою белоснежную рубашку, он заметил, что она совершенно прилипла к телу, и в таком виде просто стыдно было показываться людям на глаза, поэтому, поднявшись не без труда с кресла и на ватных ногах пройдя несколько шагов по ставшему очень мягким блёклому напольному покрытию, громко запер дверь, чем весьма удивил секретаршу, которая даже вздрогнула, погружённая до того момента в работу. А между тем в горле его совсем пересохло, нижняя губа прилипла к челюсти, языком невозможно было повернуть, и пока он сидел за столом, его бледное лицо неестественно подрагивало в конвульсиях, губы беззвучно шевелились, казалось, Фёдор пытается что-то вслух, но шёпотом себе уяснить, однако тщетно, а остановиться всё равно не может. Пару раз во время этого процесса он закрывал глаза, однако, скорее, машинально, нежели чтобы сосредоточиться.

Это было чувство, не знавшее своей цели, чувство тяжёлое, томительное, незавершённое и чуждое. Прежняя весёлость и надорванное ощущение лёгкости бытия растворились бесследно, разом, вмиг, потому что оказались наигранными. Так Фёдор за закрытой дверью еле-еле дотянул до конца рабочего дня, прислушиваясь у двери, когда, наконец, секретарь уйдёт домой – а задержалась она на целых 12 минут, и ему показалось, что сделала это нарочно. Съёжившись в полоску, завёрнутую в дорогой костюм, он выпрыгнул из двери сначала кабинета, потом своей приёмной и быстрым шагом побежал по коридору, затем по лестнице, чтобы ни с кем не столкнуться в лифте (надо отметить, что от него сильно пахло потом, так что лифтом не стоило пользоваться даже из соображений общего гуманизма), и, вылетев из здания, благополучно спрятался в машине.