Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

Случай, конечно, глупейший и комичнейший, и, держась из последних сил за свои бредни об элите, аристократизме и т.д. и т.п., я упорно настаивал на том, что то было случайностью, однако, естественно, до поры до времени, прошла пора первой зрелости, в которой человек уже способен вырабатывать некоторое суждение, но совсем не факт, что оно окажется верным, и всё встало на свои места, я прекрасно понял, что они ещё не соль Земли, а просто формальность, тут определённая подкладка имеется. И свинью можно одеть в шелка и кормить трюфелями, но от того она не перестанет быть свиньёй, в душе точно никогда.

Я не из тех, кто испытывает прямо-таки идиотскую веру в то, что всё в их жизни закономерно, однако всему своё место, не знаю, правда, как, но следует чётко разграничивать, в какой мере тот или иной момент жизни, та или иная черта характера или поступок или убеждение есть следствие случайности, а в какой необходимости. Разумеется, будь обстоятельства моего существования иными, и я был бы другим, но кое-что должно оставаться неизменным несмотря на превратности судьбы. Однако оно – лишь форма, что, конечно, уже хорошо, но всё же надо выколупать ещё и содержание, суть необходимости моей натуры, пусть отрицательную, как неспособность к тому-то и тому-то, что несоизмеримо сложнее самого факта поисков и тем драгоценней.

И как бы там ни было, но на этом пути связь с определёнными жизненными ситуациями всегда придаёт уверенность мыслям: через них можно угадать себя со стороны, понять, что то было не просто плодом твоей оторванной от реальности фантазии, но осязаемой действительностью, связной системой, краешком бытия. А через него можно дойти и до понимания себя как всего лишь части целого, которая всегда может невзначай выпасть, которую всегда можно заменить или просто выбросить, однако твоё счастье как раз таки в том и заключается, что сейчас это именно ты и именно здесь, почему и случайность бывает разная, не только негативная. Есть, правда, опасность впасть в отрицание собственной личности, воли над поступками, т.е. обезразличить их сущность, которая, на самом деле, не имеет никакой связи ни со случайностью, ни с необходимостью, а, скорее, с их характером, с формой неизбежности обеих, и возникает как следствие неверия в свои силы или незнания своих желаний (собственно, в этом состоянии я и пребывал до недавнего времени), однако обязательно возникающая при сём дисгармония рано или поздно даст о себе знать жесточайшим кризисом ценностей, выхода из которого только два: восторженный мистицизм или мрачный реализм. Короче говоря, доводить до этого не стоит. А пока… пока я, кажется, нить потерял, надо ложиться, заря скоро.

Дни шли своим чередом, сменяя друг друга с унылой обыденной постоянностью, размеренно повторяясь в каждой отдельной чёрточке, в каждом восходе и закате, в жаркой солнечной безветренной погоде, в безмолвных душных ночах с трелями цикад и криками ночных птиц, делавших их ещё безмолвнее. Быт свой Фёдор организовал весьма сносно, некоторым образом втянулся в него, чтобы излишне не переживать по мелочам, и завёл, между делом, одну удивительную для городского жителя привычку – умываться по утрам холодной водой, что, безусловно, и было бы полезным, если бы в его нынешнем состоянии просто не добавляло ему соплей, но не смотря на это он всё равно с удовольствием выполнял ритуал, кряхтя и морщась, чем несколько сбивал жар и взбодрялся после душного сна. Из жилища Фёдор выходил редко, но надолго, ему чудилась незримая грань между ограниченной завершённостью помещения, в котором успел обвыкнуться, и тоже ограниченным, но беспорядочным пространством вокруг, и переступить её стоило некоторых психологических усилий, поскольку в доме самочувствие его улучшалось, однако постоянно чего-то недоставало, что-то беспокоило, теребило душу, хоть и подыскать занятия не составляло никакого труда. Почему он иногда даже в самый разгар дня долго бродил среди скучных, успевших примелькаться пейзажей, потея и задыхаясь, с красным лицом и прищуренным взглядом, и в который раз не находил в них ничего нового, а тем более того, что гнало вон из комнат, однако возвращаться всё равно не хотелось. Во время этих долгих прогулок, оказавшись наедине с самим собой где-нибудь далеко в поле или на пустынном берегу реки, его не покидала мысль, что, собственно, ему следует делать дальше, нет, не вернувшись через некоторое время в дачный домик, а в жизни в целом, причём в такой задумчивости он доходил туда, куда бы сознательно иной раз и побоялся из страха заблудиться. Кончится отпуск, быть может, раньше этого уйдут некоторые нынешние размышления, ощущения, и плохие, и хорошие, и опять пустота, опять наезженная колея, а потом возникнет желание чем-нибудь заполнить свою жизнь, которое он наверняка осуществит, от чего не получит ни малейшего удовлетворения, затем вновь произойдёт нечто вполне естественное, но невозможное, однако тогда ему уже исполнится не 40, а 60, т.е. менять что-либо будет поздно. Таким образом, Фёдор твёрдо остановился на выводе, что ему надо решать всё сейчас, и это не было чем-то надуманным и праздным, теперь он отчётливо понимал, почему Настя пошла тогда на безумное выяснение отношений, только её цели не были его целями, и мог только позавидовать, что она знает, чего хочет, ведь сам похвастаться этим был не в состоянии, да ещё посочувствовать, что та, не достигнув их, столь дёшево себя разменяла пусть и на время. В голове у него твёрдо укоренилась мысль, что он совершенно не хочет возвращаться туда , обратно, к тому, к чему так привык, что было его жизнью, по сути, им самим; Фёдор испытывал мистический ужас перед той естественно сложившейся определённостью, к которой теперь не имел никакого отношения, которая стала абсолютно чужда и в то же время висела над головой неотвратимой угрозой бесконечных метаний впотьмах и насильно отобранного счастья. Возможно, именно этот страх сейчас и удерживал его здесь в то время, как состояние здоровья постепенно, но неотвратимо ухудшалось: на следующий день становилось хоть не намного, но тяжелее, чем в предыдущий, он вполне мог снести это изменение, не предполагая каких-либо обострений, успокаивая себя именно незначительностью шажочков, которыми оно происходило, и которые, однако, неотвратимо накапливались. Фёдор боялся, что если уедет отсюда, пусть и не обратно, а в любое другое место, то потеряет путеводную нить, которую он только-только нащупал, ещё не понимая, к чему она приведёт, и потом, на новом месте, придётся начинать сначала – настолько хрупким и неопределённым было его нынешнее состояние. К тому же он надеялся на свой организм, который вот уже более 20 лет не беспокоил его серьёзными болезнями. Но… но сейчас чувствовался надлом, переворот, глобальный и беспощадный, ведь все эфемерные душевные переживания последних месяцев порой несли на себе печать физических страданий, от которых истощаются духовные силы. Казалось, он намеренно перестал замечать некоторые нюансы происходящих с ним перемен, поскольку те отвлекали его от главного пункта, и это уже было сознательным выбором. В любом случае, речь пока не шла о полной немощи и смертельной угрозе.