Георгий Левченко - Сон разума (СИ)

15.06 Интересно, что, чтобы начать излагать определённую мысль, мне необходимо вспомнить нечто конкретное, не обязательно с ней связанное, любой образ или ощущение или просто недавнее событие. Вот и сейчас из головы не выходит, как сегодня утром некий юноша, переходя через железнодорожное полотно в не предназначенном для этого месте, попал под поезд, все 40 вагонов. Хоть и многие, как выяснилось, так ходят, но конкретно ему почему-то не повезло. В том месте резкий поворот, посему не удивительно, что он из-за деревьев не заметил приближающийся состав, но вот не услышать его было невозможно. Наверно, по телефону говорил или в наушниках музыку слушал, невнимательность потрясающая. Как только весть о происшествии разнеслась по округе, все местные посчитали просто-таки своим долгом сбегать и посмотреть, целая толпа собралась, смерть – достаточный повод развлечься. И я пошёл. Оказался я там, когда его останки были почти убраны, главного не застал и слава богу, но, в любом случае, от него наверняка мало что сохранилось после сорока-то вагонов, однако в душу закралось одно смутное и почти необоснованное предположение, что я мог его видеть ранее. Не хочу ничего ни на кого наговаривать, но мысль имеется. Дело в том, что по дороге сюда, на дачу, в электричке прямо передо мной сидел какой-то молодой парень, только я точно не помню, вышли ли мы на одной станции или нет, если то действительно был он, то должны были. Кстати сказать, выглядел юноша весьма странно, не чудаковато, но всё же выделялся из толпы, однако чем именно, сейчас дать себе отчёт сложно. Одет, как припоминается, он был в джинсы, майку (цвет забыл) и пёстрые кеды, всё вполне прилично, чисто и опрятно, видно, что кто-то следит за его внешним видом, мать или жена, например; лицо обыкновенное, может, даже слишком простоватое, деревенское, не шедшее к его модной одежде (точнее, наоборот); стрижен коротко, на щеках серела густая щетина, лишь глаза и веки у него были красными, будто он только что рыдал несколько часов кряду, но при этом казался спокойным, чуть ли не «просветлённым», наверно, просто какое-то заболевание. Ещё я заметил, как глубоко юноша погрузился в свои раздумья, не по годам серьёзные мысли, причём так, что на протяжении всего пути пошевелился только раз или два, всё в окно смотрел, иногда чему-то улыбаясь, непонятно, правда, чему-то своему или тому, что в нём видел. Видя такую задумчивость у столь молодого паренька, мне стало его немного жаль, хоть она ему и очень шла. Можно предположить, что характером тот был мягким и податливым, однако до определённой черты, за которую переходить никогда бы не стал. Судя по всему, если это действительно был он, ему пришлось ненадолго съездить в город. В толпе мне мельком удалось расслышать реплики о некоторых обстоятельствах его жизни, из коих следовало, что надобностей могло оказаться очень много, равно как и причин возвратиться совсем рано, что для молодых людей крайне не характерно, т.е. спешил. Есть, правда, и ещё одно подозрение, что он сделал какую-нибудь глупость, слишком преувеличил её значение, запутался или испугался и попытался решить всё разом, тем более, насколько я способен замечать такие вещи, подобное могло иметь место в его характере, ведь частенько молодые, наивные и слабые натуры не выдерживают и малейшего груза проблем и соблазняются простейшим из выходов, в то время как способа добиться, чтобы их не было вовсе, не знают из-за отсутствия элементарного житейского опыта. Хотя нет, всё же это моё субъективное предположение и пусть оно таковым и остаётся, более того, у меня самого мысли нарочно могут склоняться в сторону самоубийства, вот я и придумал случайное совпадение и вывел из него бог весть что. Чёрточка в характере появляться начала, мнительностью называется, готов и за здорово живёшь человека похоронить.

В глаза бросилось другое: народ, по сути, собравшийся случайно и именно по этому поводу, как раз таки очень мало его обсуждал, все, по преимуществу, говорили о чём-то другом, совсем постороннем, из своей повседневной жизни. Да, были и те, которые качали головами, сочувствовали, некоторые женщины чуток всплакнули, были и те, кто ругался, видимо, тоже из своеобразного сопереживания, но у меня постоянно присутствовало ощущение, что не это для них сейчас главное, не для этого они здесь собрались. Только одна молоденькая девочка, не очень, впрочем, складная, сильно рыдала; по-моему, её пару раз пытались увести, а она не поддавалась, вырывалась, но никуда не бежала, просто стояла, однако потом всё-таки удалили, на глаза та мне попадалась лишь пару раз. На самом же деле (я осознал это лишь несколько часов спустя), там во всём сквозило смутное, тёмное, неопределённое ощущение, что произошедшее хоть и плохо, досадно, обидно, трагично, но всё равно хорошо: хорошо, что он так умер, хорошо, что у них с той девочкой ничего не получилось, хорошо, что теперь она осталась одна, хорошо, что мы все сейчас вот так стоим и это обсуждаем. Я не хочу и не буду строить из себя оскорблённую невинность, тем более на своих же глазах, отгораживаться от толпы только постольку, поскольку понял, что именно её объединяло, однако такого острого омерзения я никогда ранее не испытывал, ведь мне действительно было плохо, я действительно сожалел, хоть поначалу и очень смутно, в общем и целом, теоретически, так сказать. А ведь начал было думать, что окончательно очерствел и одичал! Нет, тут нечто совсем иное, не прав я был, когда думал, что невозможно узнать, у кого что в душе творится, ведь всё как дважды два: везде одно и то же, трусость, ложь и безразличие, только по-разному, масштабы другие, кто во что горазд. Это не я столь неудачно влип, не я один жил невпопад, это оно вообще так происходит, чуть кто не в серой середине стоит. Можно сюда свалить до кучи ещё и самолюбие, униженность и мнительность в совокупности со слабым умом порождают неоправданное болезненное самолюбие и как следствие агрессию против всего вокруг, задавленную, из-под пола, подвальную, самую жестокую изо всех, что только могут быть. На поверхности же остаётся лишь видимость, сплошная видимость и резонёрство в том, что и как должно быть, что и как хотят представить, чтобы шаблон, которым мыслят, был единственно верным, лишь чванливая игра, и главное в ней, чтобы всё подчинялось её правилам, она просто-таки жаждет подменить собою жизнь, стать самой жизнью, поскольку в спеси своей не терпит ничего существенней себя, ничего настоящего. Пусть я преувеличиваю масштабы, желая выгородить свою беспомощность, но ничего не выдумываю, сегодня мне пришлось вдоволь на неё насмотреться, слишком живы ощущения того, как подобное может войти в привычку, стать хорошим тоном и общепринятым правилом, так что глубже переживать по этому поводу просто бесполезно.