Борис Мир - Данэя (СИ)

Они возобновились к полночи.

– Кричи, – говорил он, – тебе будет легче: кричи. – А она ещё и через силу улыбалась, когда могла; кусала губы, терпела, стараясь не кричать.

Потом началось. И вот Дан держит на руках что-то маленькое, красное, в слизи. Мальчик, как и определил раньше кибер. Сын!

Младенец громко кричит. Значит: всё в порядке! Дан быстро обрезает пуповину, обрабатывает её. Обмывает ребенка и кладет в камеру – сразу начинает работать кибер-диагност.

А пока Дан бросается к Эе. Молодец: у нее великолепное здоровье. Всё прошло как надо. Два небольших разрыва, ну совсем малюсеньких. Он быстро сшивает их.

– Дан! Какой он! Покажи!

– Подожди! Тебя надо как следует обработать.

– Вытри пот с лица, оно у тебя совсем мокрое.

– Подожди, Эя. Успею ещё.

Кибер уже выдал данные на экран: вес, рост, – всё прочее. Всё великолепно.

– Дан! Ну, покажи!

Завернув младенца, Дан подносит его к Эе. Она ещё очень слабая, может только повернуть голову.

– Рыжий!

– Как ты!

Он потом не заснул, сидел всю ночь. Заснула Эя. Спал малыш. Дан бросал на него взгляды: он чувствовал, что этот неимоверно крошечный человечек заполнил собой всё. Рыжий – как Эя. “В мать!” – Дан улыбнулся.

Пока всё хорошо: кибер молчит. А он устал прилично, в основном от напряжения: не делает ли что-нибудь не так.

– Дан! – Эя проснулась и шепотом звала его.

Он подошел, склонился над ней:

– Ну, как ты?

– Ничего уже. Ты не спишь?

– Нет.

– Стережешь?

– Стерегу.

– Он – спит?

– Спит, – Дан неожиданно даже для самого себя горделиво улыбнулся. – Всё хорошо, мама Эя. Ты у нас молодец. Спасибо за сына.

– Ты тоже, отец Дан: по-видимому, ты блестящий акушер.

– Ты так думаешь?

– Ты устал, я вижу.

– Ничего, потом посплю.

– Дан, а я есть хочу. Очень!

– Замечательно! – он берется за браслет, посылая заказ, и вскоре робот привез еду.

Дан с ложки кормит её крепким бульоном, настоящим куриным, для которого была зарезана одна из куриц. Для такого случая нужно, тем более что кур у них теперь более сорока и столько же цыплят, да ещё яйца лежат в инкубаторе. Эя ест с удовольствием: видно, что здорово проголодалась. После бульона он кормит её куриным мясом. Есть ей надо больше: за двоих. Наевшись, Эя снова засыпает.

Он сидит рядом. Странно чувствовать одновременно какой-то глубокий покой и необычайное волнение. Самое время взять скрипку в руки. Но он боится уйти. Продолжает вахту и всё время поглядывает на ребенка, прислушивается к его дыханию.

Потом ребенок заплакал, разбудив сразу Эю. Дан с помощью робота сменил подстилку, но сын продолжал кричать.

– Я покормлю его, – сказала Эя.

– Ещё рано.

– Ничего: можно!

Она обмыла грудь. Дан, напряженный весь, осторожно, почти не дыша, подал ей сына. Малыш ткнулся носиком в грудь Эи, потом сразу схватил сосок, начал жадно сосать.

Теперь Эя могла хорошенько рассмотреть его. Какой он ещё некрасивый: личико красное, сморщенное; глаза с какой-то мутной голубой поволокой. А сосет он энергично!

Было необычайно хорошо, и она чувствовала, как растет нежность к этому ещё незнакомому и непривычному существу.

[1]Норбер Кастере (1897 - 1987), знаменитый французский исследователь пещер.

Часть IV ВОЗВРАЩЕНИЕ

28

Бездна космоса. Тьма. Черная. Беспредельная. Чья глубина лишь усилена сиянием мириад миров и звезд, невероятно ярких. Как нигде. Ни на Земле, ни на Земле-2, где их свет заэкранирован, размыт пеленой атмосферы.

Они далеки. В бесконечности, движение в которой замечают лишь чуткие приборы по эффекту Допплера.

Плачет скрипка. Поет под смычком и перебегающими пальцами. Сейчас, когда лишь она одна разговаривает с тобой, стало ясно, почему тогда так и не удалось точно воспроизвести её звучание соответствующим регистром оркестриона: люди разучились плакать. Гордые успехами, уверенные в могуществе сил своего разума, они не знали ни тоски, ни слез. Потому скрипка и была тогда забыта. Почти совсем. И потом, в последнюю эпоху, когда тоска и разочарование были знакомы уж слишком многим, о ней всё равно не вспомнили.

Лал вспомнил. Первым после невероятно долгого перерыва почувствовал глубину звучания этого инструмента, прекрасного, как почти исчезнувшая любовь. Он просто не успел понять причину неудачи её воспроизведения на оркестрионе.

Да: не успел! Потому что он был единственным, кто мог понимать – всё. Даже то, что осталось неподвластным всемогущей математике.