Марлис Штайнер - Гитлер

Дуче в Мюнхене попал в родную стихию – Италия вновь обрела политический вес. Ему не слишком понравилось, что Гитлер поставил его в известность о своем намерении ввести войска в Австрию только накануне его отъезда; пусть он обещал отозвать свои соединения с Бреннера, это еще не означало, что Германия может свободно аннексировать Австрию. «Последней попыткой противостоять равнению на Германию» стало заключение так называемого Пасхального пакта от 16 апреля, направленного на урегулирование англо-итальянских разногласий в ряде регионов: на Средиземном море, Красном море, в Восточной Африке и на Среднем Востоке. С 3 по 8 августа Гитлер побывал в Италии, и, несмотря на бурные протесты, основанные на родственности обоих режимов, Муссолини под влиянием Чано уклонился от прямого ответа на предложение вступить в военный союз с Германией. Это давало ему возможность в Мюнхене взять на себя роль «европейского арбитра». Он вынес на обсуждение текст, подготовленный с участием немецкого министерства иностранных дел под руководством Вейцзекера и команды Геринга, работавшей над Четырехлетним планом. В нем говорилось о «традиционных империалистах», стремившихся к экономической гегемонии на континенте и овладению колониями. Нельзя сказать, что это была программа Гитлера, но участники встречи надеялись, что с помощью Муссолини ее удастся осуществить, договорившись с Великобританией. Несмотря на все свое фанфаронство, дуче тоже не был готов к войне.

В соответствии с соглашением, заключенным 29 сентября в доме фюрера, Чехословакия должна была уступить Судетскую область и освободить ее от своего присутствия до 10 октября; создавалась международная комиссия по установлению новых границ и определению областей, в которых будет проведен плебисцит; гарантами новых чехословацких границ выступали Франция, Великобритания и Германия. На следующий день Чемберлен прислал Гитлеру заявление о ненападении, которое должно было служить символом нежелания обеих стран воевать между собой. Фюрер его подписал, что позволило премьер-министру по возвращении в Лондон произнести ставшие знаменитыми слова: «Это мир для нашей эпохи». Мысль о том, что угроза войны снова отступила, принесла ему, да и не только ему, а многим и многим в Англии, Франции и Германии, такое облегчение, что никому и в голову не пришло задуматься, какой ценой достался этот мир – ценой грубого попрания прав маленького государства.

Но беды Чехословакии на этом не кончились. Польша денонсировала подписанное в 1925 году соглашение о меньшинствах и потребовала вернуть ей небольшую территорию Тешин, куда 2 октября, по истечении срока ультиматума, ввела войска. 2 ноября Венский арбитражный суд присудил Венгрии часть территории Словакии площадью 12 тыс. квадратных километров, на которой проживало около миллиона человек. Не в силах остановить процесс дробления, Чехословакия вынуждена была предоставить автономию Словакии и Рутении. Все это весьма походило на то самое «химическое растворение», о котором говорил Вейцзекер. Европейские демократии молча попустительствовали процессу. Но это было совсем не то, о чем мечтал Гитлер. 9 октября он выступил в Саарбрюкене с пылкой речью, не скрывая своего недовольства.

Франсуа-Понсе, получивший из Парижа приказ ехать в Рим, 18 октября пришел к фюреру прощаться в чайный домик в Кельштайне. Рассказывая об этой встрече, французский посол набросал еще один портрет властелина Германии:

«Разумеется, у меня нет иллюзий относительно характера Адольфа Гитлера. Я знаю, что он непостоянен, скрытен, противоречив, неоднозначен. Тот же человек, что с самым добродушным видом восхищается красотами природы и за чайным столом излагает весьма разумные соображения о европейской политике, способен на самую чудовищную ярость, самые дикие выходки, вынашивает самые бредовые замыслы. В некоторые дни он, стоя перед картой мира, тасует народы, континенты, географию и историю, словно впавший в безумие демиург. В другие моменты он мечтает стать героем, установившим вечный мир и воздвигшим грандиозные монументы».

Склонность Гитлера к циклотимии проявилась тремя днями позже, 21 октября, когда он издал новые директивы, предписывающие «ликвидировать остатки Чехословакии» и «занять позицию с прицелом на Мемель». Несколько позже, 6 декабря, он заключил с Францией договор о ненападении, надеясь переключить внимание французов на их колониальную империю.