Аскольд Шейкин - Резидент

— От кого? — спросил Матвей насмешливо. — Докажи.

Леонтий пожал плечами:

— От того, от кого всегда получал. А доказывать… Чем я могу доказать? В таком деле бумаги не пишут.

— Может, по такому же приказу ты и меня тогда на переезде чуть под шомпола не подвел? «Стой! Стой! Хуже будет!» — это не ты кричал? Нашим и вашим торгуешь?

По уже въевшейся привычке скрывать за улыбкой обиду, Леонтий рассмеялся:

— При чем здесь я? Ты же сам, после того как ворота намазал, в скутовском саду на дереве сидел: нате, мол, хватайте, это я все устроил! Я бы только взятку дал, чтобы тебя не до смерти запороли. Что ты к составу прицепишься, как я мог рассчитывать?.. Ну а с кем я торгую? — увидев, что Матвей смотрит с прежним презрением, он прибавил, отвернувшись — ему не хотелось видеть его лицо: — Я со всеми торгую. Должен так. Ну и на деревьях без толку не торчу.

— Ты это не трожь! — крикнул Матвей.

— А ты не ори. Иди в свой отряд, и чтобы — все, забудь про меня. Харлампию обязательно скажи.

— Да что же я скажу? Что ты контра на самом-то деле? Что только прикинулся: «Я ваш, я с Южного фронта…» Так, что ли?

— Именно так и скажи. Не скажешь — большой вред Красной Армии принесешь. И чтобы потом, если даже на куски тебя резать будут, на этом стоял.

— Но мне-то как брата с такой славой иметь?

Леонтий, не оборачиваясь, проговорил:

— Что я тебе на это отвечу? Не маленький, понимаешь… Уходить будешь, дворами иди: Афанасий Гаврилов в переулке стоит. Он тебя в любой одежде узнает.

— Уйду, уйду, — повторял Матвей. — А только с какой рожей я в отряд вернусь? Ты думаешь, легко мне там теперь будет?..

Леонтий не ответил.

Когда дверь за Матвеем захлопнулась, Настя подошла к Леонтию, стала против него и, глядя в глаза, как в ту ночь, когда они отправились на хутор к Харлампию, спросила:

— Это правда?

— Что, Настенка?

— Что ты приказ получил?

С минуту он молчал. Если следовать тому, что говорил Василий, надо и с ней, как с Матвеем договориться, а лучше б, может, обмануть, уверить, будто все то было капризом, следствием страха, растерянности. Но как обмануть?

Он ответил:

— Правда.

Она взмахнула рукой, словно посылая привет:

— Оттуда?

— Оттуда, Настя.

— А ты и теперь большевик? Ты не сердись, что я спрашиваю.

— Да. Надо, чтобы все-все по-прежнему было.

— Хорошо, — ответила Настя. — Все так и будет. Можно я с тобой работать стану? Я тебе обещаю: от меня ни в жисть никто ничего не узнает. И в лавку ты меня возьмешь помогать.

Он опять ответил не сразу. Сгорит ведь. Тогда и он сгорит. Он-то пусть. Устал как-то очень сегодня. А ее — жаль.

Ответил:

— Ладно. Но только не сразу. И чтобы внешне все как и прежде было. Это первое. И второе: все твои связи с подпольем, с Харлампием должны на нет сойти. Поняла? Тогда и начнешь работать.

— Хорошо, — повторила Настя. — Все так и будет.

Глаза ее сияли такой любовью к нему и таким восторгом, что он с тревогой подумал: «Выдаст, видом своим счастливым выдаст. По природе такая! И виновата не будет ни в чем!»

Обоз тянулся к Воронежу четыре дня. Пешком можно было б дойти быстрей, но Мария все эти дни пластом лежала на телеге.

Ехали тревожно. На ночь выставляли дозоры. Народ в деревнях волновался. В одном селе хозяин большого двора злорадно говорил Марии:

— Мы что? Мы — ничего. Нам что белые, что красные. Власть любая от бога. А вот только бают — в Воронеже на домах такие слова вывешены: «Товарищи пролетарии, спасайся кто может». Али врут люди?

Он говорил и жадно следил за выражением Марииного лица.

Но зато в другом селе обоз взбудоражила весть: в Германии революция! И как будто речь шла о событии кровном, давно ожидаемом, все поздравляли друг друга и радовались.

Последний переход совершали ночью и под утро остановились в трех верстах от Воронежа. Мария чувствовала себя уже почти совсем здоровой и сразу пошла в город.

Осень была теплая. На деревьях еще держалась багряная листва. Расцвеченный косыми лучами солнца Воронеж предстал пред ней с одного из взлетов дороги россыпью тысяч позолоченных светом домишек — мирный и праздничный.

«Спят. Рано еще», — решила она и, как только могла скорее, пошла по дороге, не успокоившаяся, а, напротив, еще более встревоженная безмятежностью города.

Вдруг протяжно ударили залпы: «Бах… бах… бах…» И только замерло эхо, церкви отозвались колокольным звоном: «Тиль… тиль… тиль… бум… бум… бум…» Город был по-прежнему пустынен, а звон все не умолкал. «Налет, что ли, господи? — думала Мария. — Может, наши из него вовсе ушли? Или это у них каждый день начинается так?»