Йон Колфер - Авиатор

Летчик аккуратно засунул снаряжение под кормовое сиденье и, упираясь ногами в глинистый берег, принялся толкать ялик. Суденышко с легким всплеском, напоминающим звук ударяющей в берег волны, соскользнуло в темную воду.

«Он ушел, — подумал Пайк. — Я в безопасности».

Возможно, он незаметно для себя высказал эти мысли вслух, поскольку летчик внезапно замер и обратил защищенные очками глаза в сторону скал, наклонив голову, словно озадаченный олень, и скользя взглядом по верхнему уровню скал. Круглые стекла его очков отсвечивали оранжевым.

«У него глаза горят, — подумал Пайк. — Он видит в темноте».

Потом странный летающий человек повернулся и прыгнул в ялик, который тут же закачался, расплескивая волны. В считанные мгновения раскрылся темный парус, судно свернуло вправо и стало удаляться от острова.

Пайк облегченно вздохнул.

«Возможно, топора с короткой рукояткой будет недостаточно, — решил он — Нужно что-нибудь с длинной рукояткой».

Конор сделал широкий поворот, стараясь, насколько возможно, использовать дующий с берега ветер, прежде чем опустить парус и на веслах пойти в Килмор. Облака сгустились, и по обшивке застучали редкие капли дождя. Вода с приливом поднялась высоко, ветер дул в спину.

Конор предполагал, что почувствует воодушевление; он так долго стремился к этому. Алмазы были у него в поясе, впереди ждала свобода. Зеб Маларки прислал ему новые документы, и теперь он мог купить Отто свободу, а себе билет в Нью-Йорк. И начать жизнь заново.

Да, он чувствовал некоторое удовлетворение, но мрачное и как бы приглушенное. Теперь, когда он больше не был в тюрьме, воспоминания о прошлой жизни снова вышли на передний план.

Он задавался вопросом, будет ли еще когда-нибудь испытывать искреннюю радость, не имея возможности поделиться своими достижениями с теми, кого любил. Он позволил себе немного помечтать. Вообразил, будто приземляется на планере не на Малом Соленом, а на континентальном побережье Карраклоу, протянувшемся на несколько километров. Именно здесь Виктор собирался проводить испытания их аэропланов.

Там, конечно, будут толпы народа, и журналисты со всего мира, и целые стаи скептиков-ученых. Однако все они нимало не волнуют Конора; он ищет взглядом родителей. Охваченные волнением и гордостью, они обнимают друг друга. Едва Конор приземляется, отец первым бросается к нему. Может, и Изабелла там будет.

Его сердце упало.

«Изабелла. Она считает, что я участвовал в убийстве ее отца. Как могла она поверить в это?»

Нет, он не планирует над золотистыми песками Карраклоу; он один в лодке, и никто не испытывает гордости за него, не радуется вместе с ним. Полет не был для Конора самоцелью; просто лишь так он мог украсть алмазы.

«Я пролетел больше, чем любой другой человек. Я летел над водой ночью. Никто не расскажет об этом, кроме звезд. Единственный человек, который знает, — жестокий тюремный надзиратель. Болван, считающий меня дьяволом. А на самом деле я первый в мире летающий вор».

Конор покачал головой, отгоняя беспокойные мысли, и приналег на весла. Он греб умело, как учил его отец. Наклониться вперед, окунуть лопасти, но не слишком глубоко. Потянуть весла на себя. Выработать определенный ритм, позволить этому ритму успокоить тебя. Человек может испытывать состояние мира и покоя, даже находясь в море в маленькой лодке, хотя лишь деревянная доска отделяет его от холодного, неумолимого океана.

«Может ли вор испытывать состояние мира и покоя? Временное, наверное».

Конор привязал ялик на причале, сунул очки и шлем в карман, спрятал сложенный планер под куртку, передвинул его на спину и по лестнице поднялся на пирс. Алмазы позвякивали, словно кусочки мрамора, когда он шел по причалу. Он приветствовал двух мальчиков, латающих порванную сеть, и кинул им два шиллинга.

«Один за перегонку ялика, другой для них самих».

Такое часто случалось с посетителями Соленых островов — засиживаться за пивом и пропускать последний паром. Так часто, что не вызывало никаких подозрений. На пристани всегда болтались парни, готовые вернуть нанятую лодку; за плату, естественно.

«Еще несколько ночей эти парни могут мне понадобиться, — подумал Конор. — А потом я навсегда уеду отсюда».

Однако эта мысль больше не несла в себе эмоциональной притягательности. По мере того как мысли о родных набирали силу, мечта об Америке тускнела. Тем не менее он будет держаться своего плана, поскольку оставаться здесь, так близко к дому, что можно разглядеть свет ламп на кухне, просто невыносимо.