Густав Эмар - Росас

— Знаю!

— С какого времени?

— Две или три недели! — отвечала она, покраснев и опустив голову от стыда за свою ложь.

— Однако его уже давно видели здесь.

— Я уже ответила, сеньор!

— Можете вы сказать, что дон Луис Бельграно не скрывался в этом доме с мая и до настоящего месяца?

— Я не буду пытаться утверждать подобную вещь.

— Итак, это правда!

— Я не сказала этого.

— Однако же вы сами говорите, что не будете утверждать, что это не так.

— Потому что это ваше дело, сеньор, доказать мне противное.

— Не знаете ли вы, где он находится сейчас время?

— Кто?

— Бельграно.

— Я этого не знаю, сеньор, а если бы знала, то не сказала, — ответила она просто.

— Разве! Вы не знаете, что я исполняю поручение сеньора губернатора? — возразил Викторика, который начинал раскаиваться в своей снисходительности.

— Вы уже говорили мне об этом.

— Тогда вы должны отвечать с большим почтением, сеньора.

— Кабальеро, я хорошо знаю с каким почтением я обязана относиться к другим, но я знаю также, какое почтение они обязаны оказывать мне самой, и если сеньор губернатор и сеньор Викторика ищут доносчиков, то уж, конечно, не в этом доме они найдут их!

— Вы не доносите на других, но доносите на саму себя.

— Как так?

— Потому что вы забываете, что говорите с начальником полиции и открыто выдаете себя за сторонницу унитариев.

— О, сеньор, в стране, где их считают тысячами, нет большой важности в этом.

— К несчастью для отечества и для них самих, — сказал Викторика, поднимаясь с недовольным видом, — но наступит день, когда их не будет столько, клянусь вам в этом!

— Или их будет еще больше.

— Сеньора! — вскричал он, бросив на нее угрожающий взгляд.

— Что такое, кабальеро?

— Вы злоупотребляете тем, что вы дама.

— Как вы вашим положением.

— Вы не опасаетесь за эти слова, сеньора?

— Нет, сеньор. В Буэнос-Айресе мужчины трусы и забывают свое достоинство, а мы, женщины, умеем защищать наше.

— Конечно, женщин более всего следует бояться! — пробормотал дон Викторика про себя. — Ну-с, окончим, сеньора, — продолжал он, обращаясь к молодой женщине. — Будьте добры открыть этот секретер.

— Зачем, сеньор?

— Я должен исполнить последнее поручение.

— Какое поручение?

— Осмотреть ваши бумаги.

— О, это переходит все границы, сеньор! Вы пришли искать у меня одного человека. Вы его не нашли, уверяю вас, что я больше не потерплю унижений.

Викторика улыбнулся.

— Откройте, сеньора, откройте, — сказал он, — поверьте мне.

— Нет.

— Вы не хотите открыть?

— Нет, тысячу раз, нет!

Начальник полиции решительно подошел к секретеру, ключ находился в замке.

Внезапно Мариньо, слышавший все, решил попытаться завоевать это гордое сердце красивым жестом. Стремительно войдя в комнату, он вскричал с жаром:

— Мой дорогой друг, остановитесь! Я ручаюсь за то, что в бумагах этой сеньоры нет ничего компрометирующего наше дело: ни журналов, ни писем нечестивых унитариев.

Викторика сделал шаг назад, уже Мариньо был уверен в своем успехе, но неожиданно молодая женщина с глазами, пылающими гневом, бросилась к секретеру, чуть не сломав, открыла его и, повернувшись спиной к Мариньо, сказала Викторике:

— Вот все, что находится в этом секретере, — вскричала она, — смотрите!

Мариньо до крови закусил себе губы. Начальник полиции бросил рассеянный взгляд на письма и бумаги, не касаясь, однако, ни одной из них, и произнес:

— Я видел, сеньора.

Донья Эрмоса поклонилась и села на софу, она была совершенно измучена.

Двое мужчин, низко поклонившись, вышли и присоединились к полицейскому комиссару, который ждал их во дворе.

Как раз в тот момент, когда они садились на лошадей, к даче подъехал дон Мигель.

Они обменялись холодным поклоном, и дон Мигель вошел в дом, проговорив про себя:

— Скверно, я начинаю опаздывать — это плохой признак! Мариньо в это время говорил Викторике:

— Этот должен все знать. Это унитарий, несмотря на поведение его отца!

— Да, с ним надо держать ухо востро.

— И кинжал наготове, — прибавил Мариньо сквозь зубы. И оба быстрым аллюром понеслись по направлению к городу.

Дон Мигель недолго пробыл у своей кузины. Он старался успокоить ее, рассказал ей о Луисе, затем уехал задумчивый.

Положение становилось угрожающим. Молодой человек чувствовал, что надежда покидает его. В размышлениях он проехал мимо барранки генерала Брауна, въехал на улицу Завоевателей и остановился перед домом доньи Авроры. Он испытывал потребность в счастье, чтобы придать себе силы для начатой им страшной борьбы. Но это был несчастный день.