Густав Эмар - Фланкер

— Для тебя, может быть. И ты условился с ним?

— Вполне.

— Быть их фланкером?

— Да, тысячу раз да!

— Так успокойся, Верный Прицел, мы долго еще пробудем вместе.

— Разве ты принадлежишь к его каравану?

— Храни меня Бог!

— Тогда я ничего не понимаю.

Вольная Пуля серьезно задумался, потом обратился к своему другу:

— Слушай меня, Верный Прицел, — сказал он ему, — так как ты мой старый друг, то я не позволю тебе ошибаться; я сообщу тебе некоторые сведения, необходимые для того, чтобы ты мог достойно исполнить дело, за которое взялся. Вижу, что спать сегодня нам уже не придется, так слушай меня внимательно: все, что ты услышишь, стоит того.

Верный Прицел, удивленный таинственным тоном старого охотника, с беспокойством поглядел на него.

— Говори, — сказал он.

Вольная Пуля с минуту подумал и стал рассказывать длинную историю, которую присутствующие слушали с возрастающим интересом, столько необыкновенных приключений заключалось в ней.

Солнце давно уже взошло, а старый охотник все еще говорил.

Необыкновенная история, которую рассказал старый охотник, так тесно связана с последующими событиями нашего рассказа, что мы вынуждены передать ее со всеми подробностями. Десятого июля 1854 года в Мехико, около десяти часов вечера, после жгучей жары, которая в продолжение всего дня вынуждала жителей запираться в своих домах, поднялся легкий ветерок, освежавший воздух, и каждый, выйдя на террасу, скрытую цветами и растениями, что делало ее похожей на висячий сад, спешил насладиться ясным спокойствием американской ночи. Улицы и площади были заполнены гуляющими; повсюду была непроходимая толчея пешеходов, всадников, мужчин, женщин, индейцев и индианок, где рубище, шелк и золото смешивались самым странным образом, среди криков, шуток и хохота. Казалось, Мехико, как очарованный город из «Тысячи и одной ночи», внезапно, словно при ударе волшебного колокола, проснулась от векового сна: все лица сияли радостью, и люди с упоением вдыхали свежий воздух.

В эту минуту один офицер вышел с пристани Сан-Франциско и смешался с толпой, теснившейся на площади Пласа-Майор; он шел с беспечным и насмешливым видом, свойственным всем военным всех стран. Он был молод, с гордым взглядом, его тонкие усы были кокетливо закручены вверх. Обойдя два-три раза вокруг площади, заглядываясь на молодых девушек и расталкивая мужчин, он приблизился, казалось, все с тем же равнодушным видом, к лавочке, прислоненной к одним воротам, в которой старик с лисьим лицом и лукавым взглядом запирал в стол, испещренный бесчисленными чернильными пятнами, бумагу, перья, конверты, порошок — одним словом, все необходимые принадлежности ремесла публичного писца — ремесла, которым в самом деле промышлял маленький старичок, что доказывала доска, вывешенная над дверью в лавочку, на которой было написано белыми буквами по черному фону: Juan Bautista Leporello , Evangelista 7.

Несколько секунд офицер вглядывался через стекла, заваленные пробитыми листами различных почерков, потом, без сомнения довольный тем, что увидел, он стукнул три раза в дверь.

В лавочке послышался шум отодвигаемого стула, ключ в замке повернулся, дверь приотворилась, и из-за нее показалась робко выглядывающая голова старика.

— А! Это вы, дон Аннибал! Бог мой! Я не ждал вас так скоро, — произнес он тем заискивающим тоном, которым говорят люди, чувствующие себя в руках более сильного человека.

— Что представляешься невинным, старый волк, — грубо ответил офицер. — Кто же кроме меня осмелится вступить в твой проклятый чулан?

Старик усмехнулся и, покачав головой, поднял на лоб свои серебряные очки с круглыми стеклами.

— Э-ге-ге! — сказал с таинственным видом старик. — Много людей прибегают к моему искусству!

— Может быть, — заметил офицер, бесцеремонно отталкивая его и входя в лавочку. — Я жалею тех, кто попал в лапы такой старой хищной птицы, как ты… Но я не за этим пришел к тебе.

— Быть может, было бы лучше для вас и для меня, если бы вы пришли ко мне по другой причине, а не по той, которая привела вас ко мне? — осмелился робко произнести старик.

— Без поучений! Запри двери, заставь окна, чтобы никто не увидел нас снаружи, и поговорим, нам нельзя терять времени.

Старик не возражал; он тотчас принялся с быстротой, какой нельзя было ожидать от него, запирать ставни, потом, заперев на внутренние задвижки дверь, сел подле гостя.