Эрик Найт - Лесси

Но она это разрешала со сдержанностью собаки, которая признает только одного хозяина, а этот хозяин в отсутствии.

Потому что Лесси ничего не забыла. Напротив, с возвращением здоровья она вспоминала живей и живей; и все дольше, все беспокойней изо дня в день, едва завечереет, она расхаживала так между дверью и окном.

Старики, конечно, приметили это. Далли очень дорожила новым предметом привязанности, вдруг вошедшим в ее жизнь, и жадно наблюдала за каждым движением Лесси, за всем, что с нею делалось. И это каждодневное хождение, словно на часах — от дверей к окну, от окна к дверям, — не могло ускользнуть от ее внимания.

Женщина надеялась, чуть ли не мечтала, что собака забудет внешний мир и научится довольствоваться их уютным и скромным мирком — с домиком при дороге, с курятником и раскормленным гусем. Но в конце концов она поняла, что толку не будет, потому что Лесси последние дни стала отказываться от пищи. И тогда старушка все себе уяснила.

Однажды вечером она долго сидела молча и наконец среди полной тишины заговорила:

— Дан!

— Ну, что такое?

— Ей здесь не будет счастья.

— Счастья? Кому это «ей»? О ком ты?

— Ты знаешь, о ком. О Миледи. Ей здесь нехорошо. Она беспокоится.

— Ох, что за вздор! Ты думаешь о собаке больше, чем она того стоит. Она чуть поморщится, и ты уже тревожишься, что у нее корь, или чумка, или… уж не знаю, что еще!

Женщина перевела глаза на Миледи, как они окрестили Лесси. Покачала головой:

— Нет. Я тебе не говорила, Дан, но последние три дня она не ест.

Мужчина сдвинул очки на лоб и внимательно поглядел на собаку. Потом остановил взгляд на жене.

— Да нет же, Далли, нет. Все в порядке. Ты так ее закармливаешь — неудивительно будет, если она станет воротить нос от такого обеда, каким не побрезговал бы сам король. Вот и все.

— Нет, вовсе это, Дан, не вздор. И ты сам это знаешь. А то почему ты всегда крепко держишь ее на поводке, когда выводишь на ночь погулять?

— Ну, да просто так, на всякий случай — пока она еще не совсем привыкла к дому. Если дать ей свободу, она может потеряться, а места ей незнакомые, она не найдет обратной дороги, и тогда…

— Брось, к чему эти сказки, Дан! Ты знаешь не хуже меня, что, если бы дать ей свободу, она бы ушла и оставила нас и никогда бы не вернулась.

Муж не ответил. Жена продолжала:

— Ей у нас нехорошо, Дан. Ты не видишь того, что вижу я: как она каждый день с четырех часов начинает шагать от дверей к окну, от окна к дверям. Скоро проторит дорожку на полу!

— Ох, только и всего! Да собаки же всегда таким манером просятся на прогулку.

— Нет, Дан, не то. Я же пробовала. Я беру ее на поводок — и она в самом деле идет со мной мило и послушно. Но она это делает, Дан… ну, ты понимаешь, как.

— Как?

— Да так, как будто только из жалости к нам. Мы были к ней добры, и она не хочет нас обидеть и поэтому слушается нас. Она, мне кажется, слишком вежлива, чтобы убежать, пока мы сами не велим ей уйти…

— Еще что! Такого в собаке не бывает — такого человеческого…

— А в Миледи есть, Дан. Ты ее не знаешь. Слушай, Дан!

— Ну что?

Старушка понизила голос:

— Видишь ли, я свою собаку понимаю. Я кое-что знаю о ней.

— Эх, женщина! Вечно ты заберешь себе в голову какую-нибудь фантазию!

— Нет, правда, Дан. Я знаю — мы с Миледи обе это знаем. Она шла своим путем, Дан, и она устала в пути и остановилась тут на время — ну, как если бы тут у нас была больница… или придорожная гостиница из старинной повести.

А теперь, когда она поправилась, она хочет дальше в свой путь. Она воспитанная и деликатная — она не хочет нас обидеть. Но в душе она рвется уйти. Она не может быть счастлива.

Старик не отвечал. Подставив ладонь, он выколачивал из трубки пепел и пристально глядел на собаку. Наконец он заговорил.

— Нет, — сказал он. — Все в порядке, Далли. Все в порядке.

Есть люди, чьи сердца так полны мерзкого страха, что они, когда увидят страдающего от жажды пса с подтеками слюны на пересохших губах, бегут со всех ног и в ужасе вопят: «Бешеная собака!» Есть и такие, для которых каждая тварь, проходящая мимо, — это враг и его нельзя оставлять в покое, надо кидать в него камнями. Но, к счастью для собачьего рода, есть и другие люди, любящие и понимающие собачью душу, и они вносят достоинство и честь в отношения между человеком и собакой.

К ним принадлежали и те старые муж с женой. На следующий день, в дополуденный час, они сидели вдвоем и поглядывали на собаку. Когда время подошло к четырем и Лесси поднялась, они стали следить глазами за каждым ее движением.