Гэри Дженнингс - Ярость ацтека

Мой собеседник ответил не сразу – он долго смотрел мне в глаза, а когда наконец заговорил, мне показалось, будто меня наотмашь ударили по лицу.

– Сын шлюхи.

Я бесцельно бродил по улицам Гуанахуато, даже не сознавая, куда меня ведут ноги. Близилась ночь. Я брел в тумане, и слова алькальда снова и снова звучали у меня в голове.

«Подменыш» – вот как он меня назвал.

Un niño cambiado por otro. Ребенок, которым подменили другого.

Как выяснилось, Бруто пересек океан не только ради удовольствия сопровождать брата и невестку, то есть тех мужчину и женщину, которых я всю жизнь считал своими родителями. Его привлекала лицензия, которую Антонио получил от короля: он рассчитывал, примазавшись к родичам, сколотить себе состояние.

Поэтому смерть брата и его семьи означала для Бруто крах всех его надежд: сам-то он не имел никаких прав на лицензию. Поэтому ловкач придумал выход: купил младенца примерно того же возраста, что и умерший годовалый Хуан, и выдал его за своего племянника.

Я не Хуан де Завала, сказал им Бруто, а всего-навсего отпрыск шлюхи.

Выходит, я никакой не гачупино – кабальеро, рожденный в Испании, благородный носитель шпор, а ацтек, жалкое отродье проститутки, еще худшая шваль, чем последний уличный lépero.

«Бруто не знал, к какому народу принадлежал твой отец», – так сказал мне алькальд.

Что за бессмыслица! Разумеется, я Хуан де Завала. Кем же я еще могу быть? Мало ли что скажет в бреду умирающий! Разве можно допустить, чтобы из-за этого человек перестал быть самим собой?!

– Это месть! – выкрикнул я в ночь.

Ну конечно, дядюшка все придумал. Иначе и быть не может. Бруто испугался, что я сам захочу управлять своим состоянием, а он останется не у дел.

Но почему власти приняли на веру ничем не подтвержденные слова Бруто? Увы, оказывается, у них нашлись и доказательства.

– Взгляни на этот портрет, если хочешь узнать правду, – заявил мне алькальд.

Бруто припрятал в своих покоях картину, написанную накануне отплытия Антонио, Марии и Хуана де Завала из Испании в Новый Свет. Так вот, у обоих братьев, Антонио и Бруто, были светлые волосы и глаза. У Марии же были зеленые глаза и золотистые локоны, как и у ребенка на портрете.

А ведь, как я уже упоминал, мои собственные глаза очень темные, да и волосы тоже. Я уж не говорю про свою смуглую кожу. Выходит, в детстве меня не зря называли Маленьким Ацтеком?

Когда я уходил в тот памятный день из дома, туда уже валом валили дальние родичи, те самые поганые прихлебатели, которых мы с Бруто просто на дух не переносили. И вот теперь эта стая крикливых стервятников слетелась, чтобы разделить между собой мое имущество, мой дом, мои деньги.

Собрав в узел одежду, я закинул его на спину и отправился на конюшню, чтобы велеть Пабло оседлать Урагана, но стервятники, призвав на помощь альгвазила, мигом выпроводили меня за ворота, даже не позволив забрать лошадь. Когда я повернулся, чтобы сказать им что-нибудь на прощание, ворота захлопнулись перед самым моим носом.

– Peon! – презрительно выкрикнул один из моих «кузенов» из-за закрытых створок.

Несколько часов тому назад за такие слова я выпотрошил бы его клинком, но сейчас был слишком потрясен и раздавлен, чтобы отстаивать свое право на pureza de sangre, настолько ошеломлен, что почти не осознавал, что происходит вокруг. Все это казалось кошмаром и полнейшей бессмыслицей. Ноги несли меня прочь от дома, мысли лихорадочно метались в голове, и я ничего не видел вокруг.

Если Бруто прав и я не Хуан де Завала, то как же тогда меня зовут? Неужели возможно, чтобы всего несколько слов отняли у меня имя и украли саму мою душу?!

Ну уж нет, так просто я сдаваться не собираюсь!

Стряхнув с себя мрачное уныние, я обнаружил, что очутился возле постоялого двора, куда обычно заходил выпить и поиграть в карты с другими молодыми кабальеро. Ноги привели меня туда сами, не помню как.

Я зашел внутрь, неожиданно почувствовав облегчение. В нынешней ситуации было совсем неплохо оказаться в хорошо знакомой компании местных завсегдатаев и приветливого трактирщика. По крайней мере, будет с кем обсудить все это безумие. Ничего, туман растерянности, мешающий мне толком сосредоточиться, рассеется, и я смогу решить, что же делать дальше.

Здешние завсегдатаи, трое моих постоянных собеседников и собутыльников, были на месте и сидели за обычным нашим столом. Мой стул не был занят. Я направился прямо к приятелям, уселся и, покачав головой, заявил: