Александр Дюма - Цезарь

Наконец, понемногу вода во всех колодцах и резервуарах оказалась испорчена. С этой ужасной новостью бросились к Цезарю.

– И что же, – спросил он, сохраняя спокойствие на лице и в голосе, – что говорят об этом происшествии солдаты?

– Они совсем пали духом, император, – ответил тот, кто пришел с этой вестью, – и они уже видят себя доведенными до крайности.

– И, конечно, они бранят меня? – спросил Цезарь.

Посланец замялся.

– О! говори все как есть, – подбодрил его император.

– Ну что ж, все думают, что ты должен был попытаться покинуть Египет на судах, которые еще остались у тебя; и еще они бояться, что попасть на них будет невозможно.

– Отлично, – сказал Цезарь, – мы выйдем отсюда, но победителями.

– А вода? – спросил центурион.

– Возьми десять человек, – сказал Цезарь; – отойди на пятьсот шагов от берега моря, и копай, пока не наткнешься на воду: или этот берег не такой, как в других краях, или еще до того, как ты прокопаешь на глубину пятнадцать футов, ты найдешь источник.

Центурион последовал этому приказу, копал и нашел воду.

Через тысячу лет после Моисея Цезарь повторил чудо с источниками в пустыне; оба они разгадали секрет артезианских колодцев.

Тем временем тридцать седьмой легион, который Цезарь собрал из остатков легиона Помпея, высадился несколько севернее Александрии. Из-за встречного ветра он не смог войти в гавань. Так что он встал на якорь вдоль берега; но поскольку у него истощились запасы пресной воды, и он не знал, где ее взять, он обратился к Цезарю.

Цезарь с тремя или четырьмя сотнями своих солдат поднялся на несколько оставшихся у него галер, вышел из гавани и сам направился прямо к своему флоту, который находился в двух или трех лье от Александрии.

Прибыв в Херсонес, он высадил несколько своих солдат, чтобы они добыли воду; но неприятельская конница схватила двух или трех человек, которые отделились от остальных, чтобы заняться грабежом, и узнала от этих людей, что на галерах находится сам Цезарь.

Через несколько мгновений Ганимед был извещен об этом. Он немедленно посадил две или три тысячи солдат на два десятка своих кораблей и напал на Цезаря.

Цезарь был совершенно не склонен принимать бой, по двум причинам: первая, это что через два часа должно было стемнеть, и тогда преимущество было бы у неприятеля, который знал побережье лучше, чем он; вторая, это что его солдаты, которые сражались главным образом для того, чтобы он их заметил, неизбежно должны были в темноте сражаться хуже.

Так что как только он увидел направляющиеся к нему вражеские корабли, он сразу причалил к берегу. Но случилось так, что одна галера с Родоса не смогла поспеть за ним, и оказалась в окружении четырех вражеских судов, которым, к тому же, помогали несколько лодок.

Цезарь был в безопасности, и мог бы предоставить галере возможность выпутываться из этого положения самой; но, как известно, он не был человеком, привыкшим к такого рода осторожности: он направил свой корабль прямо на попавшую в беду галеру и приказал гребцам приналечь на весла.

После примерно часового сражения, в котором Цезарь не щадил себя и бился, как простой матрос, он захватил одну галеру с четырьмя рядами гребцов, еще одну потопил и вывел третью из строя; остальные, напуганные, бежали очертя голову.

Цезарь воспользовался их паникой, отбуксировал грузовые корабли своими галерами, которые двигались на веслах против ветра, и вернулся вместе с ними в гавань. Такого рода стычки повторялись каждый день с переменным успехом. То Цезарь бил египтян, то египтяне били его.

Однажды его галера подверглась такому натиску, и его так засыпали стрелами, поскольку каждый враг целился в его пурпурный плащ, что он был вынужден сорвать его с себя, броситься в море и проплыть расстояние более чем в триста шагов, загребая только одной рукой и держа вторую над водой, чтобы не замочить зажатые в ней бумаги.

Его пурпурная одежда, трофей дня, попал в руки египтян.

Все это происходило на глазах у Клеопатры: подобно тем рыцарям Средневековья, которые ломали копья ради прекрасных глаз своих дам, Цезарь устроил своего рода турнир в безумной и вероломной Александрии, городе легкомысленном, как Афины, и суеверном, как Мемфис. Между тем к Цезарю явилась депутация от неприятеля.

Египтяне пришли сказать ему, что с них довольно правления Арсинои, которая всего лишь ребенок, и Ганимеда, который всего лишь вольноотпущенник; и что, соответственно, если он пожелает вернуть им Птолемея, они обсудят с ним свои интересы и, возможно, первыми предложат ему мир.