Кончилось тем, что хранителем и распорядителем разбойничьего добра назначили меня. Я долго думал, что предпринять, и то, что я решил, мало кому понравилось, но несомненные преимущества в моем плане были. А план был такой — не платить ни пенни баронам, священникам, и даже королевскому комиссару, но, возместив эксмурцам недавние потери, те, что можно было доказать, остальное же отправить в Вестминстер, в казначейство. Идея была хороша тем, что все заявители — от баронов до священников включительно — должны были доказывать свои права на разбойничье добро не мне, а суду.
Осуществляя свой план, я, нимало о том не догадываясь, получил могущественного сторонника в лице всесильного лорда Джеффриза. Он был воистину первым человеком в нашем королевстве, потому что после мятежа Монмута он безо всякого разбирательства повесил пятьсот человек, где девять из каждых десяти были ни в чем не повинны. Король, благодарный Джеффризу за подавление бунтовщиков, предоставил ему высшую правительственную должность и свободу действий.
В то время я ничего не знал о возвышении лорда Джеффриза, но если бы и знал, я не стал бы действовать по-другому, потому что поставил своей целью передать все имущество именно правительству, а не конкретному государственному чиновнику. В действительности же все получилось как раз наоборот. Став во главе того, что именуется «законом», лорд Джеффриз положил награбленное Дунами — стоимостью около пятидесяти тысяч фунтов стерлингов — себе в карман, чему и возрадовался, ибо заимел целое состояние, не ударив пальцем о палец.
Вначале мы не знали, что делать с женщинами и детьми. Некоторых я привел на нашу ферму, и на первое время мы, то есть я, матушка и Лиззи, обеспечили их всем, чем смогли. То же сделали и многие другие фермеры. Мы поддерживали своих подопечных, пока те, оправившись от пережитого, не встали на ноги, не нашли себе места и жизни. Кого-то из женщин забрали к себе их родители, кого-то — их прежние мужья или — кто знает? — их прежние возлюбленные. Другие отправились искать счастья и Северную Америку, в Новый Свет, прослышав, что в тамошних европейских поселениях большая нехватка белых женщин. Многие женщины разбрелись по английским городам, а те, что были попроще и повыносливее, нашли себе работу на деревенских полях. И только очаровательный малыш Карвера Дуна, потерявший свою мать, остался с нами в Плаверз-Барроуз.
Мальчик следовал за мной везде и повсюду. Он полюбил меня с той силой, с какой его отец — возненавидел, и я, почувствовав чистоту и отвагу его крохотного сердечка, привязался к нему, как к родному. Он сказал, что его зовут Энси, то есть Энсор. Вне всяких сомнений, его назвали в честь прадеда — старого сэра Энсора Дуна.
Однако, как я ни любил бедного ребенка, мысль о том, что его отец, жестокий и необузданный Карвер, скрылся во время боя в долине и по-прежнему разгуливает на свободе, не давала мне покоя. Голодный, бездомный и отчаянный, великан, прекрасно владеющий любым оружием и опьяненный чувством мести, — такой человек мог наделать еще немало великих бед. В том, что он исчез, виноваты были горняки (я еще расскажу, как это получилось), но в том, что исчез Каунселлор, виноват я и только я.
После того, как молодые Дуны, предприняв безнадежную атаку, сложили буйные головы на той самой земле, которую они безнаказанно бесчестили многие годы, я заметил вдруг среди высокой луговой травы что-то белое, издалека напоминающее овечью голову. Это «что-то» двигалось в предрассветных сумерках так пугливо, так осторожно, что я, заподозрив неладное и перекрывая ему дорогу к узкому каменному проходу, куда оно явно направлялось, — этот проход я называл «Дверями Гвенни»,— двинулся наперерез странному существу. Увидев меня, существо остановилось и отвернуло резко в сторону. Тогда я бросился к нему со всех ног. Только приблизившись, я понял, что белое — это растрепавшиеся седые волосы Каунселлора, ползшего по траве, стараясь уйти незамеченным.
— Джон,— сказал он, подымаясь с земли и заглядывая мне прямо в глаза,— сэр Джон, отдаюсь под ваше покровительство.
— Беру вас под свое покровительство, высокочтимый сэр,— ответил я.— Однако должен заметить, что столь низменный способ передвижения не соответствует ни вашему титулу, ни вашему возрасту, ни вашему человеческому достоинству. Впрочем, не о том речь... Сэр, я не собираюсь ограничивать вашу свободу!
— Ты — замечательный парень, Джон,— просияв и мгновенно изменив тон, сказал Каунселлор.— Ей-Богу, замечательный и благородный. Я это с самого начала говорил. С твоим благородством ты украсишь любое сословие.
Читать дальше