Черубина де Габриак - Исповедь

В двойном кощунственном соблазне
Изнемогали времена.
И, вместе с духом — лютой казни
Была земля обречена.

И мы пошли «тропой Батыя»,
И нам не позабыть нигде,
Как все места для нас святые
Мы желтой продали орде…

Мы душу продали татарам
В незабываемый полон.
И был навек под Светлояром
Твой храм престольный погребен.

И мы — одни в огне и дыме
Неутоляющего зла,
И все больней, все нестерпимей
Звучат твои колокола.

Господь, Господь. Наш путь — неправый.
В глазах — любовь. В ладони — нож.
Но облик наш двойной, лукавый,
Весь до конца лишь ты поймешь.

Мы любим жадною любовью,
И, надругавшись до конца,
Мы припадаем к изголовью,
Целуя губы мертвеца…

Земной наш облик безобразен
И навсегда неотвратим…
Кто наш заступник — Стенька Разин?
Иль преподобный Серафим?

Никто из нас себе не верен,
За каждым следует двойник…
Господь, Ты сам в любви безмерен,
В нас исказился Твой же лик.

Ты нам послал стезю такую,
Где рядом с бездной — высота,
О вечной радости взыскуя,
Твердят хуления уста.

Перед крестом смятенный Гоголь
Творит кощунственный обет,
И жжет в огне во имя Бога
Любовь и подвиг многих лет.

Мы все у огненной купели,
Мы до конца себя сожжем.
Приди. Приди. Мы оскудели,
Скорбя об имени Твоем.

В Тебе, Тебе спасенье наше.
В последней битве — Ты оплот.
В Твоих руках — святая чаша,
Да каждый с миром отойдет.

Да освятится это место,
Где попирали дух и плоть…
Россия — скорбная невеста.
Ее возьмет один Господь.

Освободит от поруганий,
Целуя в грешные уста,
И браком в Галилейской Кане
Ее вернется чистота.

И станут светлыми глубины
Ее завороженных рек,
И ветви горькие рябины,
И на полях — весенний снег.

Преображенные, другие,
Пойдем за ней, не помня зла,
Когда к небесной литургии
Нас призовут колокола.

И Бога нет со мной. Он отошел, распятый,
и грешные молитвы осудил.
Молиться перед Ним и благостно и свято
я больше не могу. Я не имею сил.

А ночью перед Ним по прежнему лампада,
молитвенный немеркнущий цветок.
И только я молчу. Моих молитв не надо,
в них сердца моего непросветленный сок.

В них слабая душа, лишенная покрова,
земная, жадная, последняя любовь…
А Он — Он на кресте. На нем венец терновый,
и на руках запекшаяся кровь.

Он смотрит на меня и пристально и строго,
как прежде, — говорить не станет Он со мной,
но в тягостном пути как мне идти без Бога,
одной, совсем одной.

Тихо свет ложится лунный
в сумраке долин…
За решеткою чугунной
пленный сарацин…

Острый меч лежит у входа
и расколот щит…
Он томится там два года
и всегда молчит.

Черный шелк — его ресницы,
гордый взор поник…
Я в окно его темницы
брошу пять гвоздик…

И за ставнею узорной
вспыхнет в первый раз
пламень жгучий, пламень черный
непокорных глаз…

Говорят, — во всем Толедо
я прекрасней всех…
А над мавром злым победа
разве это грех?

Вот глаза мои снова закрыты,
И душа моя снова пуста, —
Все я слышу жестокие чьи-то
Слова.

Багряные тучи заката,
Как парус большой корабля.
Она уплывает куда-то,
Она уплывает — Земля.

И тучи — как парус кровавый,
И ветер касается щек…
За вечной, за утренней славой
Туда — на Восток!

Каштанов душистые свечи,
И белой сирени кусты…
Для вечной, для радостной встречи
Земля облачилась в цветы.

Счастливой невесты убранство —
Деревья в весеннем цвету.
А путь в голубые пространства,
Туда, в высоту!

Сверкающий парус заката —
И мчится, ликуя, Земля…
Ты видишь — Архангел крылатый
Стоит на корме корабля.

Под травой уснула мостовая,
Над Невой разрушенный гранит…
Я вернулась, я пришла живая,
Только поздно, — город мой убит.