Черубина де Габриак - Исповедь

Строгих метров мы чтили законы,
И смеялись над вольным стихом,
Мы прилежно писали Канцоны,
И сонеты писали вдвоем.

Я ведь помню, как в первом сонете
Ты нашел разрешающий ключ…
Расходились мы лишь на рассвете,
Солнце вяло вставало средь туч.

Как любили мы город наш серый,
Как гордились мы русским стихом…
Так не будем обычною мерой
Измерять необычный излом.

Мне пустынная помнится дамба,
Сколько раз, проезжая по ней,
Восхищались мы гибкостью ямба
Или тем, как напевен хорей.

Накануне мучительной драмы…
Трудно вспомнить… Был вечер… И вскачь
Над канавкой из Пиковой Дамы
Пролетел петербургский лихач.

Было сказано слово неверно…
Помню ясно сияние звезд…
Под копытами гулко и мерно
Простучал Николаевский мост.

Разошлись… Не пришлось мне у гроба
Помолиться о светлом пути,
Но я верю — ни гордость, ни злоба
Не мешали тебе отойти.

В землю темные брошены зерна,
В белых розах они расцветут…
Наклонившись над пропастью черной,
Ты отвел человеческий суд.

И откроются очи для света.
В небесах он совсем голубой.
И звезда твоя — имя поэта
Неотступно и верно с тобой.

Бесповоротною грозою
Небес закрыта бирюза.
И черный образ за тобою,
И мне не уклонить глаза…

Безумья образ в бурном небе,
Как в бездне зыбкая звезда!
И в бездне жизни злобный жребий,
Воспламененный навсегда!

Ужель не пронесется мимо
Молниеносная стрела?..
Молись! Душа — неопалима
И, умиленная, светла.

Воздух такой ароматный, что даже
В сердце пролился елей…
Около церкви недремлющей стражей
Пять золотых тополей.

Небо высокое в розовой пряже…
И, улыбаясь, земля
Тихо уходит к ночному покою…
как пятисвечник, горят тополя.

Господи! Сделай мне душу такую,
Чтоб не роптала она!..
В небо глядят тополя пламенея,
В небе встает тишина.

Влагой вечерней святого елея
В мире омоется грех, —
Господи! — Пусть о себе не жалея,
Молится сердце за всех.

Я не забуду голос строгий.
Но ты пойми мою мечту
уйти по огненной дороге
в сияющую пустоту.

Уйти туда, где только пламя.
Где, в духе все преобразив,
живой овладевает нами
неиссякающий порыв.

Где власти нет земным потерям,
где смерти нет, где мудро вновь
восторгу творчества мы верим,
и отверзается любовь.

Где все в ее нетленной власти,
где дух и плоть всегда огонь,
где вся душа — дыханье страсти…
О, нет, мечты моей не тронь…

В осеннем холоде заката
слепые призраки пришли…
И нет конца моим утратам,
и я устала от земли…

В тени случайного порога
мне больно провожать зарю.
И лучше сердца ты не трогай.
Не все тебе я говорю.

Ты Господу служила тоже.
Еще девическую плоть
отдать на старческое ложе
благословил тебя Господь.

Познать любовь в объятьи строгом,
не поднимая даже глаз,
затем, чтоб род, избранный Богом,
в стране изгнанья не угас…

Но злую ревность — Божья кара, —
не в силах сердце превозмочь,
и вот завистливая Сара
рабыню гневно гонит прочь…

Она одна идет в пустыне,
жжет солнце — огненный янтарь.
Она душой одна отныне,
неутоленная Агарь.

Воды глоток последний выпит,
заснуть в пустыне навсегда.
И снится ей во сне Египет
и Нила синяя вода.

Но Бог всегда к избранным строже.
Его любовь — тяжелый гром.
Ей надо жить. И Ангел Божий
ее касается крылом.

«Ты будешь жить в любимом сыне.
Он возрастет, тебя храня»…
И голос прозвучал рабыни:
«Господь, Ты — видящий меня.

Я — лишь сосуд Господней клятвы,
кому, кому себя отдам?
Я только — колос Божьей жатвы,
да будет по твоим словам»…

Слова Господни — чаша гнева,
в рабыне робкой воли нет,
но вот придет другая Дева
свершить божественный завет…

И плоть отдаст небесной власти
не в унижении, как ты,
а вся в огне нетленной страсти —
своей последней высоты.