Черубина де Габриак - Исповедь

Тихо сошла и пошла в веренице,
не понимая вполне,
как ей на землю теперь возвратится,
не нарушая того, что ей снится
в радостном сне.

Не говори, — в ночной дремоте
К веленью вечного ты глух…
Поверь: в касаньях тленной плоти
Горит отображенья дух.

Идя во тьме, идя до края,
Сжимая бледную ладонь,
Ты вместе с плотью не сгорая,
Приемлешь творческий огонь…

И ты ль поймешь, какие грани
Переступать не нужно нам?
Кто может положить заране
Предел и сердцу и устам?

Не говори и не думай.
Послано это судьбой, —
даже когда на краю мы,
сердце с тобой.

Сердце израненной птицей
бьется в твоих же руках,
только оно не боится:
нужен ли страх.

В страхе теряется, плача,
сердца живая стезя…
Я не умею иначе.
Милый, иначе нельзя.

Все, в чем душа, вырастая,
хочет себя обнажить,
та же всё нить золотая,
та же небесная нить.

Предуготованный жребий,
Воли Господней следы.
Вижу в полуночном небе
блеск небывалой звезды.

Все принимаю, как пламя.
Ненарушима любовь…
Милость Господня над нами, —
не прекословь.

Уж много кто разглядывал,
смотрел мою ладонь…
В церквах не пахнет ладаном,
по всей земле — огонь…

Не ангельскими грозами
пылают алтари,
а в сердце — воздух розовый
невидимой зари…

А в сердце, что орешина,
глядится в высоту…
Была я неутешная,
а вот опять цвету…

И церкви все затворены,
пойдешь — проходишь зря…
Моя — нерукотворная,
закрыть ее нельзя…

Ходи по ней, как по саду,
один или вдвоем…
Из сердца прямо к Господу
возносится псалом.

Пускай и дым и полымя
по всем земным церквам…
Нашла я друга-голубя,
а прилетел-то сам…

К успенью Богородицы…
Не знала, не ждала…
Теперь и радость спорится,
два сердца, два крыла…

Чужим-то уж не верится,
гадать уж недосуг…
Цветет весною деревце,
а в сердце — милый друг…

Как горько понимать, что стали мы чужими,
Не перейти мучительной черты.
Зачем перед концом ты спрашиваешь имя
Того, кем не был ты?

Он был совсем другой и звал меня иначе, —
Так ласково меня никто уж не зовет.
Вот видишь, у тебя кривится больно рот,
Когда о нем я плачу.

Ты знаешь все давно, мой несчастливый друг.
Лишь повторенья мук ты ждешь в моем ответе.
А имя милого — оно умерший звук:
Его уж нет на свете.

И не уйдешь. И не пойдешь навстречу
своей судьбе…
Что я скажу, что я теперь отвечу
такому горькому и слабому — тебе.

Года прошли и сердце оскудело
в своей тщете.
О, не скорби. Я также не сумела
подняться ввысь к последней высоте.

Обоим нам испить от чаши страсти
не дал Господь…
В Его руках, в Его предвечной власти
нетленный дух и жаждущая плоть.

И я прошу — так близко к час разлуки —
прошу — не плачь.
Не отводи протянутые руки.
Не говори: «Я жертва, ты — палач».

Кто прав из нас. О нет, мы не ответим.
Ни ты, ни я…
Хотел Господь. Испуганные дети,
мы мучились. Он Сам за нас в ответе.
Он — судия.

Как-то странно во мне преломилась
Пустота неоплаканных дней.
Пусть Господня последняя милость
Над могилой пребудет твоей.

Все, что было холодного, злого,
Это не было ликом твоим,
Я держу тебе данное слово
И тебя вспоминаю иным.

Помню вечер в холодном Париже,
Новый мост, утонувший во мгле…
Двое русских, мы сделались ближе,
Вспоминая о Царском Селе.

В Петербург мы вернулись — на север.
Снова встреча. Торжественный зал.
Черепаховый бабушкин веер
Ты, стихи мне читая, сломал.

После в «Башне» привычные встречи,
Разговоры всегда о стихах,
Неуступчивость вкрадчивой речи
И змеиная цепкость в словах.