Жан Расин - Трагедии

И скоро ль час придет оплакать эту тень?

Еще в вечерний мрак не канет этот день.

Кто подсказал тебе деяние такое?

Кто подсказал? Мой сан, любовь и жизнь — все трое.

Нет, нет, не может быть, чтоб в голове твоей
Созрела эта мысль, чернее всех ночей!

Бурр!

И твои уста произнесли без дрожи
Ужасные слова? Нет, быть того не может!
Чьей кровью ты себя задумал обагрить?
Тебе наскучило во всех сердцах царить
И ненависть милей? Отрадней отвращенье?

Так что же, быть всегда в плену, в порабощенье
У плебса римского? Он утром любит нас,
А вечером, глядишь, его восторг угас...
Зависеть от того, что волн морских неверней?
Быть императором и подчиняться черни?

Но быть источником бесчисленных щедрот,
Чтоб в изобилии и в мире жил народ —
Счастливейший удел! Останься благороден,
Не изменяй себе. Ты в выборе свободен,
На всем пути добра нет для тебя преград,
Ты на него вступил, так не гляди назад!
Но если, вняв льстецам с их мудростью придворной,
Решишься перейти на путь злодейства торный —
Отметишь зверствами за каждой пядью пядь
И кровью будешь кровь с преступных рук смывать.
Друзья Британика, дав волю возмущенью,
Молчание прервут, начнут взывать к отмщенью,
И пусть до одного в борьбе с тобой падут —
Живые мстители на смену им придут.
Такой зажжешь пожар, что Рим пропахнет гарью,
Заставив мир дрожать, дрожащей станешь тварью,
Начнешь ссылать, казнить, с пристрастьем дознавать
И в каждом подданном врага подозревать!
Неужто первых лет незамутненный опыт
Теперь в твоей душе рождает только ропот?
О вспомни, как они безбурною рекой
Текли, даруя всем и радость, и покой!
Ты мог сказать себе в счастливом умиленье:
"Повсюду в этот час мне шлют благословенье.
Я — не причина бед, я — не исток невзгод!
Никто, тая вражду, Нерона не клянет,
При имени его не хмурится зловеще:
К нему во всех сердцах лишь преданность трепещет".
Недавно было так. Не только не казнил —
Ничтожнейшую жизнь ты драгоценной мнил.
Был к смерти присужден в те дни преступник тяжкий;
Сенат настаивал, чтоб цезарь без оттяжки
Тот приговор скрепил, но ты твердил в ответ,
Что милосердие — твой путеводный свет,
Что черствы их сердца, что власть тебе постыла,
Что лучше б письмена твоя рука забыла.
Я умолю тебя, к ногам твоим паду,
А оттолкнешь меня — из жизни сам уйду:
Когда способен ты на это злодеянье,
Не стану, не смогу влачить существованье. ( Падает на колени. )
Пронзи же сердце мне за то, что никогда
Убийству черному оно не скажет «да!».
Зови своих друзей: для их трусливых дланей
Нет жертвы сладостней и цели нет желанней.
Но тронут цезарь мой потоком этих слез,
И от него бежит недобрый дух, как пес!..
Ты поименно мне злодеев перечисли,
Что вероломные тебе внушали мысли,
Раскрой Британику объятия, как брат...

Нет, это слишком!

Он ни в чем не виноват
И долга верности, клянусь, не нарушает!
Не верь, не верь тому, что клевета внушает.
Скорей бы встретиться и объясниться вам!

Веди его ко мне, и оба ждите там.

Готово, господин! Нет, похвалы не пусты
Отравам пагубным искусницы Локусты [104]:
При мне дала рабу таинственный состав —
На месте умер он, и стона не издав.
Такого снадобья у нас еще не знали:
Уносит жизнь быстрей, да и надежней стали.

Ценю твои труды, Нарцисс, но замолчи:
Ты сделал все, что мог, и впредь не хлопочи.

Ты, значит, думаешь — Британик не опасен?
И запрещаешь?..

Да. Я с ним на мир согласен.

Повиновения не преступлю черты,
Но он под стражу взят — об этом помнишь ты?
Обида к мщению Британика принудит,
К тому же тайное недолго тайным будет:
Узнает, что Нарцисс по слову твоему
Уже готовился отраву дать ему
И — страшно вымолвить! — легко на то решится,
Чего гнушается мой цезарь и страшится.