Виктор Лаврентьев - Человек и глобус

И л ю х и н неподвижно замер у небольшого приемника, вслушиваясь в каждое слово сводки Совинформбюро. Р у с и н о в а сидит у стола, подперев голову руками. Голос диктора едва слышен: «Героические защитники города упорно обороняют каждую улицу, каждый дом. Ценой больших потерь врагу удалось занять две улицы рабочего поселка».

И л ю х и н. Еще держатся!.. Держатся… Как там, наверное, тяжело… Что останется от Сталинграда? Дерутся за обломки стен.

Р у с и н о в а (тихо) . Останется русская земля.

И л ю х и н. И русская Волга… До чего был красивый город! Встанешь на краю обрыва над Волгой — и такая перед тобой раскроется даль… (С болью.) Что вы так на меня смотрите, Татьяна Васильевна?

Р у с и н о в а (встает) . Как? Георгий Иванович, не надо без конца взвинчивать себя.

И л ю х и н. Не повторяйтесь.

Р у с и н о в а. Что же мне остается делать? Вынуждена.

И л ю х и н. Но не забывайте, что в это время говорит ваш взгляд.

Р у с и н о в а. Что? Скажите?

И л ю х и н (глухо) . Сами знаете… За что вы молча меня упрекаете? За что?

Р у с и н о в а. И не думаю, и не могу… Я не виновата, что мой муж на фронте, что я давно не получаю писем… Бывает очень трудно… Что другое — не знаю.

И л ю х и н. Да, Никита Русинов в армии. Я поручил ему отвезти материалы в институт, а он, лучший товарищ, друг с давних лет, позволил себе оставить свой пост, уйти в ополчение.

Р у с и н о в а. Разве можно за это осуждать Никиту?

И л ю х и н. Конечно! А я из-за него вынужден быть здесь. За тысячи верст от фронта. Молодой, здоровый мужик, о котором некому горевать, должен сидеть, слушать сводки, написанные кровью товарищей, и заниматься никому теперь не нужным делом — вести изыскания на реке Светлой… Вот о чем говорят ваши взгляды.

Р у с и н о в а. Неправда! Не выдумывайте! (Пауза.) Мы с вами нужны здесь, нужны. Если бы я хоть на минуту поверила, что мы напрасно тратим время и силы, меня давно бы… ищи-свищи. И вам бы я первая сказала: «Бросайте». А я верю, что мы работаем для будущего.

И л ю х и н. Оставьте… Утешительница!.. Я никогда не чувствовал себя гостем в этих краях. Я полюбил эту красавицу Светлую. Возможно, за всю жизнь мне было суждено сделать всего только один-единственный проект и принять участие в строительстве лишь одной гидростанции. Большего я для себя не желал. Отказываться от этого мне не так-то просто. Но будущее очень велико. Его не измеришь жизнью простого смертного. И нашу работу, начатую еще Геннадием Ионычем, могут с успехом довершить другие, в другое, лучшее время.

Р у с и н о в а. Вы думаете — оно очень далеко?

И л ю х и н. Мы с вами инженеры и обязаны понимать: не так-то скоро найдутся у государства силы для нового строительства. Сколько уже разрушено, разбито! (Пауза.) Вы знаете, что еще товарищ Ленин одобрил предложение Фролова построить гидростанцию на Светлой. И это было записано в плане электрификации России. Но сколько пришлось ожидать, пока не окрепла страна, пока правительство не сказало: «Приступайте к изысканиям»! Последние годы — помните? — мы все вместе считали: сколько остается дней до начала работы? Начали — и вот.

Р у с и н о в а. Геннадий Ионыч умел терпеливо ждать, а что же мы, не сумеем?

И л ю х и н. Я готов быть терпеливым, но мне надо, надо знать сроки, быть уверенным, что я нужен здесь сейчас.

Р у с и н о в а. Но вам никто не говорит, что вы не нужны.

И л ю х и н. А почему? (Горячась.) Я убежден, что нас просто забыли. Забыли, что мы существуем. Что где-то у черта на рогах, на берегу далекой реки, застряла с довоенных дней экспедиция, ее остатки. Застряли — ну и ладно. Есть поважнее заботы. И вот по чьей-то забывчивости я — дезертир. Да.

Р у с и н о в а. Я уже не раз с тех пор, как вы начали злиться на все и на всех, давала себе слово не приходить сюда по утрам. Но не могу. Мне надо слушать сводки. А уйти сразу, остаться одной, не хватает воли. Буду терпеть ваши нападки самобичевания. Продолжайте.

И л ю х и н (включает приемник) . Слушайте радио, пока действуют батареи, и не слушайте меня.

Р у с и н о в а (выключает) . Побережем батареи…

И л ю х и н. Поймите, Татьяна Васильевна, что нас действительно забыли. Денег давно не переводят. Нас не включают в списки на снабжение. Для районных работников мы какой-то дикий контингент. Обуза. Я не способен отделаться от идиотской склонности краснеть…

Р у с и н о в а. Очень мило и трогательно.

И л ю х и н. Перестаньте злить. Да, я краснею и плету черт знает что, когда по обязанности прошу в райторге выдать для нас хоть немного муки, сахара… Я с завистью слушаю, как другие посетители говорят о нуждах людей, работающих для фронта. Они не просят, а требуют, стучат по столу кулаками. И им дают. А я могу только невнятно бормотать об очень туманном будущем, о замыслах обуздания Светлой, о создании нового моря, обилии энергии. И на меня смотрят как на странного, надоедливого фантазера и только-только не обзывают дармоедом. Я не говорил вам об этом.