Виктор Лаврентьев - Человек и глобус

М и х е й. Отец из нее какую-то там спартанку растил. Чтоб забот поменьше… Что из нее дальше получится — не девка, не парень…

Л ю б о ч к а (появляясь в дверях; на ней «богатырка», через плечо ремень шашки) . И вот раздается команда: «За власть Советов — вперед! В атаку!» (Выхватив клинок, рубит им воздух.) Вперед, красные орлы! Победа за нами…

М и х е й (хватает кочережку) . Клади саблю! Разве можно чужое оружие трогать!.. Вот задам тебе…

Л ю б о ч к а (ловко вбрасывает клинок в ножны) . Алексей Семенович мне разрешил… Он мне сам показывал, как надо рубить…

М и х е й (оставив кочережку, подходит к внучке, снимает с нее шашку) . Додумалась… Герой в юбке! Я вот скажу Алексею Семеновичу, чтобы он поменьше при тебе о походах да битвах вспоминал… Подружились, храбрецы. Узнала, как со смертью шутить?

Е л е н а. Не строжись, Михей.

Л ю б о ч к а. Узнала, но не струсила. И тонула, а ни разу не крикнула. Андрейка Илюхин, оказывается, звал на помощь. Испугался за меня. А я, помню, хватаюсь за лед, он обламывается, снова хватаюсь… Потом вижу совсем близко чье-то лицо, чьи-то большие руки…

Е л е н а. Господь с тобой! Не вспоминай. С того света к нам вернулась. Всю ночь тогда не могла уснуть — так душа за тебя болела. Видно, молитва моя помогла.

М и х е й. Молитва! У этой молитвы в плечах косая сажень… Еще бы не помогла! (Уходит, унося шашку и «богатырку».)

Л ю б о ч к а. Какой он смелый и честный человек, Алексей Семенович! Если бы не он, плыла бы я сейчас подо льдом и несло бы меня потихонечку в Ледовитый океан…

Е л е н а. Ох, замолчи! Сердце обрывается…

Л ю б о ч к а (опускается на пол и прижимает лицо к коленям Елены Ивановны) . Бабушка, бабушка, я, наверное, очень плохая. Зачем он любит тетю Люду? Зачем?

Е л е н а (испуганно) . Да что ты, Любушка?.. Ну-ка, вставай, вставай! Не прячь глаза. Ох, девка, девка!.. Прогони глупые мысли. Не нужны они тебе… Не твоя это судьба. Не твоя.

Л ю б о ч к а (встает) . Я понимаю, бабушка.

Входит М и х е й.

М и х е й. Больше не смей и касаться!

Л ю б о ч к а. Хорошо, не буду. (Тихо смеется.) Никто меня тогда так не насмешил, как Андрейка. Меня завернули в тулуп, несут к саням, а он бежит рядом, а у самого слезы на глазах. Чудачок.

М и х е й. Андрейка! То-то зачастила с ним по вечерам гулять. Не замуж ли собралась?

Л ю б о ч к а (с глубокой обидой) . Дедушка!

М и х е й. Ты — девушка. Значит, себя уважать должна. Помни. Я за тебя в ответе.

Л ю б о ч к а. Замуж не собираюсь, но любить буду кого хочу. Андрейка — мой друг, товарищ.

Входит О л ь г а.

М и х е й. Друг! Ну как мне с тобой говорить? (Увидев Ольгу.) Вот к Петровне тоже однажды друг заехал погостить, а теперь Клавка без отца растет…

Л ю б о ч к а. Беззаконная?

О л ь г а (Любочке) . По самому настоящему закону, по любви. (Михею.) Вы знаете, где мой муж.

М и х е й. Слава одна, что муж. Ветер в поле. Десять лет где-то рыщет, не может домой завернуть, на родную дочь посмотреть. Отцы называются!

О л ь г а. Вы меня не обидите. Если бы все около жен сидели, кто бы тогда за революцию дрался?

Е л е н а. Не слушай его, Петровна. Видишь, не в духе. (Уходит.)

Л ю б о ч к а. Дедушка, почему и ты, и тетя Люда, да и другие думают про девушек так плохо, словно… словно мы только для одного и родились?

М и х е й. Разве я это говорю. Когда Людмила, моя дочь… (Пауза. С притворной строгостью.) Сколько раз тебе говорил — не лезь ко мне с вопросами!

Л ю б о ч к а. Кто начал?

М и х е й. Тут каждый день кругом такое творится — и мертвый заговорит. А мне и слова сказать нельзя? Кого мне спрашивать? Кто ответ даст?

Л ю б о ч к а. Алексей Семенович.

М и х е й. У него дел хватает и без того, чтоб со мной еще толковать. (Ольге.) Ты, например, кто?

О л ь г а. Женщина.

М и х е й. Удивила!

О л ь г а. Человек. Советская женщина. Ну, еще делегатка.

М и х е й. Вот — государственный деятель. Видишь, сколько тебе советская власть дала! А куда ты годишься против старого квартального? Коли начальство, так и держись, как надо… А то… Хоть бы мундир какой надела. За платок тебя, что ли, уважать?

О л ь г а. Подожди, Михей Федорович, доживешь — так и поработать тебе придется под началом товарищей в юбках. Прикажет женщина, а ты побежишь исполнять. Да не как-нибудь, а с усердием.

М и х е й. Но? Руки на себя наложу, а такого не будет. Кому угодно пусть указывают, а мне?.. Шалишь, товарищ Ольга Петровна!

О л ь г а. Называйте по-старому — Петровной. Привыкла. До двадцати пяти лет Ольгой была, а родила Клаву — и все, как старуху, начали величать Петровной. Разве я не стою того, чтобы теперь называли меня хоть по фамилии?