Леонид Малюгин - Старые друзья

О л ь г а С о к р а т о в н а. Это очень опасно?

М и х а й л о в. Конечно, рискованно! Но поймите, Ольга Сократовна, больше нет сил жить в неволе. (Читает стихи.)

Он не успел дочитать, в это время врывается в избу конвоир, штабс-капитан Ш м е л е в.

Ш м е л е в (Михайлову) . А вам кто разрешил свидание?! Кто позволил отлучаться из тюремного лазарета?

М и х а й л о в. Я ушел ненадолго.

Ш м е л е в (Ольге Сократовне) . Вы приехали сюда повидаться с мужем? Или собирать государственных преступников?! (Конвоиру.) Обоих отведи в острог. Михайлова тоже поместить в одиночную камеру.

Ч е р н ы ш е в с к и й. Вы обязаны доставить больного в лазарет.

Ш м е л е в. Больные не убегают! Если убегает, значит, здоровый. В острог!

Конвойный подходит к Чернышевскому и Михайлову и знаком приказывает им идти.

М и х а й л о в (Ольге Сократовне) . Жалко, дочитать не дали! Но мы еще увидимся!

Ш м е л е в. Не надейтесь! (Ольге Сократовне.) Вам предписано собираться в обратную дорогу!

1871 год. Почтовая станция в Восточной Сибири.

За столом сидят Ч е р н ы ш е в с к и й и ж а н д а р м. Жандарм пьет водку. Чернышевский — чай. Около них суетится, прислушиваясь к разговору, С т е п а н и д а.

Ж а н д а р м (наливает из штофа) . Ты, видать, человек серьезный. Только водку не пьешь. (Чокается.) По последней!

Ч е р н ы ш е в с к и й (наливает из самовара) . Я пить буду, покуда самовар не осушу. Даже кости промерзли.

Ж а н д а р м. А ты, верно, русский?

Ч е р н ы ш е в с к и й. Русский.

Ж а н д а р м. Ежели русский — должон водку пить. (Пьет.) Ты, видать, перед государством крепко провинился. Сколько лет отсидел?

Ч е р н ы ш е в с к и й. Семь. Да в Петербурге два.

Ж а н д а р м. Эва срок какой — девять лет! Ты по какой части служил?

Ч е р н ы ш е в с к и й. По писарской.

Ж а н д а р м. За девять лет ты бы как в должности продвинулся! Захотел с царем тягаться! У него войско. А у тебя кто — студенты?!

С т е п а н и д а. Мужиков тоже много к нам гонют.

Ж а н д а р м. Солдаты и мужиков одолеют.

Ч е р н ы ш е в с к и й. Солдаты тоже из мужиков.

Ж а н д а р м. Но-но… Я понимаю, куда ты гнешь. (Степаниде.) Как тебя там?

С т е п а н и д а. Степанида.

Ж а н д а р м. Так вот, Степанида. Я за штофом пойду, а ты готовь закуску.

С т е п а н и д а. Хватит тебе! Ты на службе!

Ж а н д а р м. Куда он денется? Отсюда бежать некуда! В нашей службе каторжной одна радость — бутылка! (Чернышевскому.) А ты ложись спать. Завтра большой перегон. Отдыхай!

Ч е р н ы ш е в с к и й. Благодарю вас.

Жандарм уходит.

С т е п а н и д а. Вы тоже за волю пострадали?

Ч е р н ы ш е в с к и й. За волю. И вы?

С т е п а н и д а (кивает) . Вы из каких мест?

Ч е р н ы ш е в с к и й. Из Петербурга. По рождению-то я саратовский.

С т е п а н и д а (радостно) . Наш, волжанин! А мы — самарские! У вас Волга, говорят, похуже нашей.

Ч е р н ы ш е в с к и й. Не скажите, у нас есть замечательные места.

С т е п а н и д а. Наши Жигули, говорят, место самое красивое на всю Россию. Но все равно — Волга, она Волга. (Пауза.) Все несчастья от воли пошли. Прочитали нам волю — не понравилось мужичкам, не настоящая. Другую им подавай! Но мы-то люди темные. А вы должны понимать, какая от господ воля? Захотели от каменного попа железной просвиры.

Ч е р н ы ш е в с к и й. Вас за бунт сюда прислали?

С т е п а н и д а. За бунт. Началось в Казанской, и будто Антон Петров дал приказ всей Волге подниматься против господ. Но пока до нас приказ дошел, войско в Казанской всех победило и к нам пришло. И показали нам волю. Только из нашей деревни шесть мужиков да нас, баб, четверо в Сибирь погнали. Захватили мы по горсти нашей самарской земли — я и сейчас за иконой держу — и пошли. (Достает из-за иконы землю в платочке, показывает.) А шли мы сюда, батюшка, полтора года. И дорожка наша слезами полита — потому и трава тут такая серая растет. Говорят, эти места черт три года искал, трое лаптей истаскал, так и не нашел. А мы дошли!

Ч е р н ы ш е в с к и й. Трудно здесь живется?

С т е п а н и д а. Нашему брату мужику где легко? Мы здесь пестрый столб караулим, да серый камень, да темный лес. А еще тоска такая возьмет — ложись да помирай. Здесь все не как в России. И дрова не такие, и печка по-другому сложена, и хлеб не по-нашему пекут. И веники здесь плохие — больше насоришь, чем выметешь.