Борис Рабкин - Самая длинная ночь

Г а й д а р. Это хороший человек, демобилизованный командир. Ему очень нужны деньги. Он отдаст… когда сможет.

Ж е н а. Он никогда тебе их не отдаст. Ты даже толком не знаешь, кто он, куда уехал.

Г а й д а р. Пусть! Добро никогда не пропадает бесследно. Я сделал добро ему, он сделает другому, дойдет когда-нибудь очередь и до меня. Если не в виде денег, то в виде доброго слова, дружеского рукопожатия, горсти табаку. Это дороже денег. Разве ты не понимаешь?

Ж е н а. С тобой, наверное, хорошо на войне, Гайдар, или в походе у лесного костра. Там ты на месте. Для тебя мир слишком прост: здесь друзья, там враги, друзей люблю, врагов ненавижу… Дело, конечно, не в пальто, дело в нас самих. В тебе, во мне. По-разному мы смотрим на мир. Может быть, я ограниченный человек, чересчур трезвый. Для меня дом — это мой дом, для тебя дом — весь Советский Союз. Я бы тоже хотела ощущать всю страну как свой дом, но — не умею, не получается. Для меня сын — это мой сын, для тебя сын — каждый сопливый мальчишка, которого ты встретишь в любой захудалой деревне. Для меня деньги — деньги, для тебя — мусор. Мне много нужно в жизни, тебе — ничего, кроме двух пар чистого белья, да трубки, да табаку, да полевой сумки с рукописями. Я выросла в нормальной семье, тебе семью заменила армия. Ты солдат, Гайдар. И навсегда останешься солдатом. Ты человек девятнадцатого года. И навсегда останешься человеком девятнадцатого года.

Г а й д а р. Это не так уж плохо. Всем лучшим, что есть во мне, я обязан армии и революции.

Ж е н а. Сегодня не девятнадцатый, сегодня тридцать первый год, и ты давно не в армии. Так жить нельзя.

Г а й д а р. Иначе жить не умею.

Ж е н а. Я знала, что ты ответишь именно так.

Пауза.

Г а й д а р (пробует пошутить) . Если ты подыскала себе другого Аркадия с усами и с золотым зубом, то я удаляюсь в Эфиопскую страну и буду там жить на деревьях вместе с обезьянами…

Пауза. Жена не приняла шутки.

Ты любишь его?

Ж е н а. Не знаю. Во всяком случае, не так, как любила тебя. Не имеет значения. Я смертельно устала от тебя, Гайдар. Не могу больше!

Пауза.

Г а й д а р. Двадцать шестой год. Комсомольский клуб. Совпартшкола. Голубой дом. На крыльце девчонка в ярком сарафане. Сапоги с коротким обрезом, шинель, серый костюм. Тени смутные, далекие, далекие… Это были мы?

Ж е н а. Перестань! Не надо! Прошу тебя, не надо, Гайдар! (Плачет.) Умоляю тебя, уходи! Уезжай куда-нибудь подальше! Так будет лучше для нас всех.

Г а й д а р (подошел, положил руку ей на голову, провел ладонью по волосам) . Слушай…

Ж е н а. Я слушаю.

Г а й д а р. Поправить ничего нельзя?

Ж е н а. Нет.

Г а й д а р. Все?

Ж е н а. Все, Гайдар.

Г а й д а р. Ладно, я уеду. (Подошел к пианино, открыл крышку, играет одним пальцем «Березоньку».)

В тишине повисают редкие, пронзительно высокие ноты — он играет на клавишах самого высокого регистра.

Перестал играть, закрыл крышку пианино, но мелодия не оборвалась, она продолжает висеть в воздухе, такая же чистая и пронзительная. Жена тихо плачет. Гайдар кинул через плечо полевую сумку, сунул в рот трубку, пошел к двери.

Ж е н а. За вещами потом зайдешь?

Г а й д а р. Ничего не надо. Две пары белья есть. Трубка. Табак. «Все мое ношу с собой». Прощай. (Уходит.)

Темнота.

Шаг атакующих…

Барабан…

Мелодия «Березоньки»…

1919 год. Декабрь. Местечко на реке Улла. Лазарет. На койке А р к а д и й. Из-под одеяла торчит забинтованная нога. По улице скачет кавалерийский отряд. Всадники все ближе. Слышен приближающийся цокот копыт и песня:

Запевала выводит высоко и чисто, отряд подхватывает весело, лихо, с присвистом:

Торопливо входит Р о т н ы й.

Р о т н ы й. Здорово, Голиков!

А р к а д и й. Здорово, ротный.

Р о т н ы й. Ну, как ты тут? Как себя чувствуешь?

А р к а д и й. Хорошо чувствую.