Борис Рабкин - Самая длинная ночь

С ы н. Ага.

Г а й д а р. Солнце не печет, ноги не горят, в животе сытая музыка и прохладный ветерок с моря. Хорошая жизнь!

С ы н. Хорошая!

Г а й д а р. Вот то облако, что похоже на верблюда, видишь?

С ы н. Вижу.

Г а й д а р (кричит облаку) . Верблюд, верблюд, хочешь соли?

С ы н (смеется) . Вот он сейчас как плюнет!

Г а й д а р. Не доплюнет. Он от нас вон как далеко, а ближе подбежать не может, хвостом за скалу Ганзуры зацепился. Вон того орла, что парит в небе, видишь?

С ы н. Вижу.

Г а й д а р (кричит орлу) . Орел, орел, далеко ли до моря?

С ы н. Вот он нас сейчас как клюнет!

Г а й д а р. Не клюнет, это мой знакомый орел, мы с ним еще во время гражданской войны побратались, он для моих всадников сторожевую службу нес. Белые вершины гор видишь? Небо синее видишь? Серые камни, желтые скалы, извилистую тропинку, что петляет между камней и скал, видишь?

С ы н. Вижу, только к чему ты все это?

Г а й д а р. А к тому, что если бы поехали мы с тобой в автобусе, да наелись бы пионерских щей, да спали бы в холодочке, то ничего бы этого мы не увидели. В животе было бы густо, да в душе пусто. (Закусывают.) Круче посыпай хлеб солью, мой маленький командир. Соль жажду утоляет лучше воды. Так. Хорошо. Поедим, покурим, запоем и зашагаем дальше. (Закончил есть, собрал в пригоршню крошки, бросил в рот, набивает трубку табаком, поет.)

С ы н. Это что за песня?

Г а й д а р. Солдатская, старинная. (Поет.)

(Вынул тетрадку в клеенчатом переплете, карандаш, делает записи.)

С ы н. Папа, спой еще какую-нибудь солдатскую.

Г а й д а р. Хорошо. Слушай. (Отложил тетрадь, карандаш, поет.)

С ы н. Папа, это хорошая песня, но ведь это же не солдатская.

Г а й д а р. Как не солдатская? (Широким жестом обвел вокруг.) Горы. Сумерки. Идет отряд. Он устал, идти трудно. За плечами выкладка шестьдесят фунтов, винтовка, патроны… А там, на перевале, — белые. «Погодите, — говорит командир, — еще немного, дойдем, собьем… тогда и отдохнем. Кто до утра, а кто и навеки…» Как не солдатская? Очень даже солдатская.

С ы н. У тебя все песни солдатские — и «Березонька» солдатская, и «Жаворонок» солдатская, и «Заводы, вставайте» солдатская. Какая же не солдатская?

Г а й д а р. Плохая — та не солдатская. Вот эта, например:

С ы н. А эта? (Поет, подражая псевдонародной манере эстрадных исполнителей.)

Г а й д а р (скривился, как от зубной боли) . Не-ет, это не солдатская.

С ы н. А как ты узнаешь, солдатская или не солдатская?

Г а й д а р. Это просто: если хочется запеть на воле, когда над головой небо, под ногами дорога, а впереди славная цель, — значит, солдатская. Солдатские песни простые, мужественные, честные, как сама солдатская жизнь. Понял, мой маленький командир?

С ы н. Понял, папа. Крепкие?

Г а й д а р. Так. Крепкие. (Снова взял в руки карандаш, тетрадку. Пишет.)

С ы н. Про что ты пишешь?

Г а й д а р. Про то, как сломался наш автобус, как пошли мы с тобой пешком, как ты попросил меня запеть солдатскую песню, а я запел «Горные вершины». И что ты мне на это сказал, и что я ответил. Пригодится в работе. (Пишет.)

С ы н. Папа, а почему ты писатель?

Г а й д а р. Писатель — это работа. Каждый должен в поте лица добывать трудовую копейку. Нужно оправдывать свое существование перед людьми, зверями, перед разными воробей-птицами, соловей-птахами, перед рыбой-карась, линь, голавль, лещ, плотва, окунь. А перед глупым ершом и злобной щукой оправдываться мне ни к чему.

С ы н. Ты все шутишь, а я серьезно. Почему другие — инженеры, или машинисты, или кондукторы в автобусе, а ты писатель? Откуда ты узнал, что ты не кондуктор, а писатель?

Г а й д а р. Серьезно?

С ы н. Гей-гей!

Г а й д а р. Ну, если гей-гей… (Заговорщически оглянулся по сторонам, понизил голос.) Вовсе я не писатель.

С ы н. А кто же ты тогда?

Г а й д а р. Солдат.

С ы н. Ну, солдатом ты когда был, еще в гражданскую.

Г а й д а р (упрямо) . Я и теперь солдат. Вовсе не писатель, а солдат.