Борис Рабкин - Самая длинная ночь

В о р о н и н. Ах, Голиков, Голиков, вы ужасающе молоды… Беретесь переделывать жизнь, но что вы знаете о жизни? Решаете судьбы людей, но что вы знаете о людях? Считаете себя марксистами, но вы не читали ни Маркса, ни Ленина, ни Плеханова.

А р к а д и й. Это верно, я не читал Плеханова, Александр Васильевич, но я часто по ночам смотрю на небо и вижу, что все оно усыпано пятиконечными звездочками.

В о р о н и н. Это мираж, Голиков, фата-моргана, игра больного воображения. Звезды имеют форму шара, круглого раскаленного шара. Вы больны, Голиков. Вся Россия больна! Только больной народ может позволить, чтобы им командовали пятнадцатилетние мальчишки. Впрочем, нам некого винить — мы, русские либералы, сами немало способствовали распространению этой заразы, сами насаждали ее.

Пауза.

А р к а д и й. Так что же вы все-таки делали в Андреевичах, Александр Васильевич? Зачем прятались?

В о р о н и н. Вот мы и подошли к концу нашего разговора. Курите, Голиков? Табак есть?

Аркадий молча протянул кисет. Оба закурили.

(Усмехнулся. Затянулся крепко.) Не успел удрать. Кавалерист я скверный, вскочил на неоседланную лошадь… ну и вылетел головой вниз в оврагах.

А р к а д и й. Зачем же было удирать, если совесть у вас чиста перед Советской властью?

В о р о н и н. А кто вам сказал, что совесть у меня чиста? Я служу при штабе генерала Соколовского. Слыхали, должно быть, о капитане Ковалеве?

А р к а д и й. Вы… (И умолк.)

В о р о н и н. Да, Ковалев — это я.

А р к а д и й. Шутите, Александр Васильевич…

В о р о н и н. Какие уж тут шутки. (Оторвал подкладку от фуражки, вынул документ, подал Аркадию.) Девичья фамилия матери. Упокой, господи, душу ее! Если бы на вашем месте был кто-либо другой, я бы так легко не признался в этом, я бы стал лгать. Вышел бы из этой передряги менее рискованным способом, но вам… Нет! Как бы вы ни пыжились, для меня вы все равно останетесь мальчишкой, учеником, которого я год назад спас от исключения из училища.

Пауза.

А беретесь переделывать мир… Прощайте, Голиков! (Уходит.)

Пауза.

Аркадий стоит посреди комнаты в оцепенении. Входит А н г е л к а.

А р к а д и й (встретился с ее взглядом, прочел в нем что-то такое, отчего сразу пришел в себя, бросился к окну, кричит вниз) . Александр Васильевич! Постойте! Стойте! Вернитесь! Задержите его! Это капитан Ковалев!

За окнами крики, суматоха, Аркадий и Ангелка перегнулись через подоконник, смотрят вниз. За окном топот копыт, выстрел. Аркадий медленно отходит от окна, опускается на стул, закрывает голову руками.

А н г е л к а (подходит к Аркадию сзади, обнимает его, шепчет нежно и страстно) . Ничего, хлопчик, ничего, не жалей об нем, то кат, палач, он своими руками людей расстреливал. Пойдем ко мне, хлопчик, пойдем! Я тебя утешу, приголублю… Пойдем.

А р к а д и й (вырывается из ее объятий, кричит обиженно, совершенно по-детски) . Дура! Дура! Дура! (Выбегает из комнаты.)

Темнота.

Шаг атакующих.

Барабан…

Мелодия «Березоньки»…

1936 год. Июль. Крым.

Тропинка по дороге из Симферополя в Гурзуф.

Входят Г а й д а р и С ы н. У обоих за плечами походные рюкзаки, оба несут палки, как ружья.

Г а й д а р (поет) .

С ы н (подхватывает) .

Г а й д а р (обернулся, взглянул на отставшего Сына, сбавил шаг) . Какие будут приказания, мой маленький командир?

С ы н. А такие будут приказания, что жарко. Идем и идем уже целый час.

Г а й д а р. Всадники притомились?

С ы н. Маленько.

Г а й д а р (командует воображаемому отряду) . Прива-ал! Коней расседлать! Кашеварам варить кашу.

С ы н (сбросил мешок, опустился на землю) . Эх, сейчас бы мороженого…

Г а й д а р. Не входит в походное довольствие. А входит в него… (Достает из мешка и раскладывает припасы.) Хлеб ржаной, консервы рыбные, соль, лук да хорошая вода во фляге. Самая солдатская еда.

С ы н. Зря все-таки не дождались автобуса, были бы уже в Артеке.

Г а й д а р. Это так. Искупались бы, наелись пионерских щей да и спали бы в холодочке.