Александр Мишарин - Серебряная свадьба

М а р и н а (обхватила его голову, прижала к себе) . А ты меня не жалеешь, уходишь от меня. А мне мало ли что лезет в голову. Ты же знаешь, как нам, бабам, плохо. Особенно если любишь. Вот тебя нет, а я места себе найти не могу. Что ты думаешь, мне что-нибудь нужно — работа, разговоры, истина?.. Все это не важно. Мне даже Лешка не важен. Я какая-то сумасшедшая без тебя. Тебе хоть меня жалко, а? Ну скажи…

М а к с и м (не поднимая головы) . Ага… Жалко.

М а р и н а. Вот я и надумала. Плохо, наверное, надумала. Ведь плохо?

М а к с и м. Нехорошо.

М а р и н а. А что я еще могла? Ты был прекрасный, добрый, беззащитный. Я даже удивлялась на тебя. Вот тогда, раньше, я сама бы кричала: вот этот человек — он лучший, лучший на земле, он незапятнанный, почти святой. Он знает больше нас всех, он сердцем, доверчивостью своей знает, кто такие мы все на свете. Вот он может судить, ему можно довериться. Всем нам, конечно, хочется высшей справедливости, и дело не в мантиях и не в званиях, в другом. Нужно знать, что есть такой самый мучающийся за тебя человек, и тогда хочется кричать на весь белый свет — вот он! Этот человек, я его знаю, я его люблю, идите к нему, увидьте его, он все разрешит, потому что он сам ничем не защищен, у него глаза такие… он сам ошибается все время… он…

М а к с и м (поднимает голову, задумавшись) . Так ты скоро до Христа дойдешь.

М а р и н а (неожиданно, почти кричит) . Ты — обычная, служивая сволочь! Почему, ну почему все так произошло! Ты пойми, что вся моя жизнь теперь не имеет смысла. Никакого ни к чему интереса. День за днем. Обычная тупая, какая-то неосознанная жизнь, скольжение к старости. Черта с два. Я убью тебя, здесь, как собаку, как заразу, как труса. Я — женщина, которая первая отдалась тебе. Ты понимаешь, отдалась, отдала себя в твои руки, чтобы ты… Ты. Ты решал мою жизнь, защищал ее, был мужчиной, а ты… И ты думаешь, я тебе это прощу? Думаешь, меня можно затащить в постель и все решится? Никогда! Да, я — женщина, я буду с тобой спать, да, я теряю голову, когда ты меня целуешь. Никогда! Мне нечего терять. Ты слышишь, мне, мне нечего… мне нечего… (Остановилась, задохнулась собственными слезами, но не заплакала, а взяла себя в руки и некоторое время сидела молча, затихнув и как бы окаменев.)

М а к с и м (тихо) . Отдай мне револьвер. Или спрячь его куда-нибудь, и давай поговорим как-нибудь в другой раз. А то у меня голова разболелась.

Марина не отвечает.

Давай музыку послушаем. (Берет транзистор, начинает настраивать.)

М а р и н а. Прекрати.

М а к с и м (выключает радиоприемник, откладывает его, некоторое время сидит молча, потом говорит тихо, но нервно) . Ну вот сидим… вроде два самых близких человека. Самых… А ничего не получается. Ты озлоблена, и я… Но я еще как-то держусь. Вот ты говоришь, все было, я была, ты был… Что же, прошло все? Смешно, тридцать лет… Может быть, требуется что-то более сложное, чем «любишь — не любишь», «имеешь право — не имеешь право»… Да так ли уж мы оба безгрешны?.. Оба. Всем хочется прожить жизнь лучше, только представление об этом лучшем у всех разное. Нет, в общей массе, в детстве, одно, примерно вот что ты говорила… А если сделать шаг от этого общего? А другие запрещают. Взрослые! Ведь как послушаешь, все вокруг взрослые — только ты один ребенок! «Не ходи, дитятя, далеко в лес, заблудишься. Да и волки могут съесть. А дома тебе так хорошо, и все тебя любят, и молоко с утра дают пить, и штаны тебе зашьют, если разорвешь… А там в лесу страшно. И один ты там…»

М а р и н а. Я тебя понимаю. Ты не можешь простить меня.

М а к с и м (неуверенно) . Я-то бы, наверное, смог… Смогу потом, потом, может быть… (Неожиданно.) Неинтересно, неинтересно все это… Это все известно всем. Мало ли что… Ты действительно лучшая, только когда веселая… Ну-ка, улыбнись. Ну прошу. Хочешь, на колени встану? А ты знаешь, я еще легкий. Я позавчера всю ночь танцевал, и хоть бы хны… Худой, наверно, потому что…

М а р и н а. Я сама не знаю, почему я тогда так сделала. Я ведь не знала тебя… А теперь мне иногда стыдно.

М а к с и м (тихо) . Только теперь?

М а р и н а. Только. Тебе я не хочу врать.

М а к с и м (серьезно) . Это жалко… (С болью.) Ну как же я ничего на свете не понимаю, ведь уже тридцатилетний осел с лысиной, а до сих пор думал, что ты, ну тогда и все время, каждый день, мучилась, мучилась, только не говорила мне, а оказывается… Да нет, я не настаиваю ни на чем. Это, в общем, твое дело… Твое, твое…

Сцена погружается в темноту, довольно долго темно. Свет вспыхивает, и мы видим снова квартиру Отца Максима. М а р и н а и М а к с и м восемь лет назад в том же положении, в котором мы их оставили в последней сцене, относящейся к тому времени.