Александр Мишарин - Серебряная свадьба

А р д ь е. А нашего добермана… Ты помнишь, как его звали?

Д о ч ь. Не-е-ет…

А р д ь е. Что с твоей памятью?

Д о ч ь (тихо) . Я… я боюсь тебя.

А р д ь е (не сразу) . Разве я когда-нибудь наказывал тебя?

Д о ч ь. Меня — нет.

А р д ь е. Разве ты видела, чтобы я наказывал других!

Д о ч ь. Нне-е-ет!

А р д ь е. Хотя бы нашего милого добермана? Кстати, его звали Рулли!

Д о ч ь (радостно) . Правильно — Рулли! Рулли! Как же я могла забыть? Нет-нет, я просто сегодня как сумасшедшая! Конечно, Рулли!

А р д ь е (раздраженно) . Что-нибудь еще ты помнишь?

Д о ч ь. Твою форму… Нашу машину… Черную, длинную, «даймлер». Твой стек!

А р д ь е. Ну!

Д о ч ь. Помню твою флейту. Как ты играл на ней!

А р д ь е. Ты все спутала! (Не сразу.) У нас была другая машина. И я не играл на флейте!

Д о ч ь. Да-да, на ней играл наш садовник, из заключенных…

А р д ь е (перебивает ее) . Ты помнишь какого-то садовника и не помнишь меня!

Д о ч ь. Но ты же сжег все свои фотографии! Тогда, перед самым концом! А садовник… Почему он мне запомнился? У него еще была такая смешная болезнь, вроде падучей. Он начинал дрожать и вертеться. Словно танцевал. А ты бил его стеком, которым наказывал и Рулли. Ты доводил его до такого состояния, что все гости смеялись. Он начинал кричать, прыгать как бешеный! Как какой-нибудь…

А р д ь е (жестко) . Ты ошибаешься. Я никогда не наказывал Рулли! Я только показывал ему стек, чтобы он знал, кто его хозяин…

Д о ч ь. Да-да, конечно. А этого Дени ты…

А р д ь е (резко) . Хватит про него… (Тихо.) Как ты могла запомнить его фамилию!

Д о ч ь (бесхитростно) . Жан Дени! Ты же хвастался перед гостями, что такой знаменитый музыкант у тебя вроде второй собаки.

А р д ь е (жестко) . А он и был второй собакой. Я вышиб из него дух! Самое главное — дух! Тем стеком! И это был не танец, а болезнь… Пляска святого Витта. Болезнь вырождения.

Д о ч ь. Да, ты возил его с собой как диковинку. И в Мюнхен и в Пруссию. И только здесь, когда уже все было кончено, расстался с ним.

А р д ь е. Да, я послал его в «газенваген».

Д о ч ь. Он плакал? Целовал твои сапоги?

А р д ь е. Нет, он ничего не знал. Я даже налил ему стакан рейнвейна. И он сыграл в последний раз. «Газенваген» уже урчал у ворот. (Тихо.) Он так играл…

Д о ч ь. Я знаю… Это… Не надо! Это как наваждение… На всю жизнь! (Отвернулась.)

Ардье молчит. Тихая, далекая флейта. Моцарт. Переложение для флейты.

А р д ь е (долго смотрит на нее) . Поцелуй меня, Лизхен!

Д о ч ь (в растерянности, потом решительно целует его) . Это ты! Ты…

А р д ь е. Неужели, кроме какого-то грязного флейтиста, нам нечего больше вспомнить, Лизхен?

Д о ч ь (решилась) . Я не могу менять свою жизнь. Мне не на что ее менять.

А р д ь е. Я дочь Августина Ардье…

Д о ч ь (покорно) . «Я дочь Августина Ардье…»

А р д ь е. Оберштурмфюрера СС. Коменданта Равенсбрюка.

Д о ч ь. «Оберштурмфюрера СС. Коменданта Равенсбрюка».

А р д ь е. Начальника лагерей Дайтсбурга, Салечюте, Чаровниц…

Д о ч ь. «Начальника лагерей Дайтсбурга, Салечюте…»

А р д ь е (поднимая голос) . Начальника гестапо Ноэль-Ноэля!

Д о ч ь (покорнее и тише) . «Гестапо…»

А р д ь е. Хочешь, я сниму очки?

Д о ч ь (отшатнулась) . Нет! Не надо…

А р д ь е. Боишься?

Д о ч ь. Нет! Чего мне бояться?

А р д ь е (как приговор) . Боишься! Все правильно — страх должен был победить все в твоей крови! Все!

Д о ч ь (пытается вырвать руку из его пальцев) . Я приду к тебе завтра. Мне обещали! Я приду… Приду! (Бросается к двери, скрывается за ней.)

А р д ь е (после долгой паузы) . Я победил! Я доказал! «Правильно, Луцилий! Посвяти себя себе, береги время и не растрачивай его попусту…». (Пауза. Усмехается.) Пусть поищет своего Жана Дени среди тех десяти тысяч в Овернском карьере! (Зло.) Дурацкая бабья память! Откуда что берется! У этой коровы… такие воздушные воспоминания! Такие эльфовы нервы! (Кричит, зная, что его никто не слышит.) Прибежала, чтобы заработать на моей смерти?! Небось уже настрочила пару томов мемуаров? Как же! Суд над папочкой сделает их в десять раз весомее! Гонорар поощутимее! Живые, четкие, красивенькие цифры на ее счете перечеркнут, отрежут, вытравят соляной кислотой любого Жана Дени из ее памяти! О Лизхен. «Она повзрослела, значит, сдалась!» Так, кажется, говорил Сенека. Мудрый циник, стоик! (Кричит.) Авантюрист ты, а не стоик… Это говорю тебе я! Как старик старику!