Григорий Горин - Избранное

Тевье. Как не порадовать, батюшка? Счастье детей – счастье родителей. Только меня сомнение берет: так ли счастлива она – вдали от дома, зная, что мать с отцом не спят?

Поп. Что поделаешь, Тевль? Не сказано ли в Писании: «Время разбрасывать камни, время собирать…»? Всему свой срок. Дочь твоя полюбила хорошего человека, он ее тоже любит… Теперь они хотят повенчаться…

Тевье. Еще лучше новость! Вы, батюшка, видно, решили обрадовать меня до конца. Только я опять спрошу: как же венчаться они станут? По какому закону, вашему или нашему?

Поп. По божескому, Тевль. А Бог у нас один. И сказано в Евангелии: «Оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей… И будут два одной плотью. И что Бог сочетал, того человек да не разлучает».

Тевье. Не стану спорить. Только Новому Завету не обучен, зато Старый помним хорошо. И там Моисею завещано: «Если женщина даст обет Господу… а отец ее, услышав, запретит ей, то все обеты и зароки, которые она возложила на душу свою, не состоятся, и Господь простит ей, потому что запретил ей отец ее…»

Поп (поморщился) . Тевль, ну что нам с тобой вести богословские споры?.. Новый Завет, Старый… Люди поумнее нас две тысячи лет не могут договориться. Ты ведь знаешь, я евреям не враг и никого насильно в истинную веру обращать не хочу. Но за тебя у меня сердце болит. И я тебе не как духовное лицо, а просто как земляк, как сосед твой скажу… Тевлюшка, друг ты мой! Да посмотрись ты в зеркало! Ну какой ты талмудист? Самый что ни на есть обыкновенный наш, анатовский, мужик. С нами ешь, с нами пьешь… С нами в поте лица крест общий несешь, а признавать его не хочешь!! Ну, не враг ли ты себе?.. Да войди ты в этот храм с чистым сердцем, упади к стопам Спасителя нашего – и кончатся все муки твои и лишения…

Тевье. Ах, батюшка! Говорите вы складно, да сами, поди, не верите в простоту слов своих. Да разве человек сам решает, кто он? Разве не было у него отца с дедом? Разве ему в детстве не сказали, кто он?

Поп. И кто ты?

Тевье. Я, батюшка, русский человек еврейского происхождения иудейской веры… Вот она, моя троица! И ни от чего я не отступлюсь – ни от земли родной, ни от веры предков!.. Вы сказали: Бог один! Это верно! Бог один, да дороги к нему разные…

Поп. Ну что ж… Тевль! Умом я тебя понимаю, а сердцем скорблю. И если сам выбрал дорогу свою, не жалуйся, что на ней ухабы да ямы… Дочь я от тебя не прячу. Сам от нее стеной огораживаешься! (Открыл боковую дверь.) Христина! Выйди до нас!

Появилась Хава. Поп что-то шепнул ей на ухо, вышел. Пауза.

Тевье (опешив) . Как он тебя назвал?

Хава (бросилась к отцу, упала на колени) . Папа! Выслушай меня! Умоляю!

Тевье. Погоди! Как назвал?

Хава. Ну не отвергай! Выслушай! Христом-Богом заклинаю…

Тевье. Нет у меня такого Бога, девочка. И дочери такой нет. У меня была дочка Хава. Славная дочка была. И любил я ее больше всех на свете…

Хава. И я тебя люблю, папа! И его люблю… Федора. И как мне это соединить? Ну скажи!

Тевье. Это, барышня, не знаю. Это ваша печаль. У меня своих бед хватает… У меня дочь умерла… Мне траур по ней справлять. (Пошел к выходу.)

Хава. Но ведь это жестоко, папа! Да что же за Бог у тебя, если он велит собственную дочь убивать?

Тевье (гневно обернулся) . Молчи!!! (Тихо.) Оставьте вы меня, барышня… У вас отца нет – у вас батюшка теперь…

Хава (тихо) . Храни тебя Господь, папа! (Перекрестила его.)

Зазвучало церковное песнопение. Появился поп в торжественном одеянии. В дверях возник Федор, подошел к плачущей Хаве, взял ее под руку, повел к алтарю. Тевье секунду в отчаянии наблюдал за ними, потом решительно надел шапку и вышел. Песнопение усилилось.

Дом Тевье. За занавеской лежит Голда. Входит Степанс охапкой дров.

Степан. Хозяева!.. Э! Есть кто живой? (Испуганно уронил дрова, бросился к занавеске, открыл ее.) Голда!!!

Голда (слабым голосам) . Чего шумишь?

Степан. Живая, тогда не пугай. Дровишек принес. Сейчас протопим, повеселей будет.

Голда. Спасибо тебе, Степан.

Степан. Да чего там… Сосед – что родня, верно говорят. А ты, Голда, того… крепись… не помирай. В такую погоду помирать – одни хлопоты. Земля промерзла… Ты хоть до весны потяни!