Валентин Катаев - Том 7. Пьесы

Шура. Как это — мужей?

Зайцев. Очень просто. Предположим, профессором был бы не Дудкин, а его жена Дудкина. А Дудкин был бы не профессор Дудкин, а просто Дудкин, муж известного профессора Дудкиной. Пустили бы вы тогда просто Дудкина без удостоверения с места службы или не пустили?

Шура. Понятно, пустила бы. Куда иголка, туда и нитка!

Зайцев. Как? Как?..

Шура. Куда иголка, туда и нитка!

Зайцев. Так, так…

Шура. Что вы бормочете?

Зайцев. Куда иголка, туда и нитка… Ничего, ничего… Значит, категорически не пускаете?

Шура. Без удостоверения и паспорта не пущу!

Зайцев. Значит, нет?

Шура. Нет!

Зайцев. И детей вам не жалко?

Шура. Жалко. Но раз нет, так нет!

Зайцев. В таком случае я извиняюсь. До свиданья!

Шура. До свиданья! Филипп Максимович! Что вы, в самом деле, копаетесь? Докушивайте и заступайте.

Швейцар. Заступаю, заступаю…

Входят Миусов и Дудкина.

Дудкина. Миусов, здравствуйте.

Миусов. А, Зоя Валентиновна, и вы здесь? Как здоровье?

Дудкина. Плохо…

Миусов. Что скажете хорошего?

Дудкина. Все кончено! Я сойду с ума!!

Миусов. Что случилось?

Дудкина. Он все знает…

Миусов. Простите, я не совсем… Кто?

Дудкина. Профессор Дудкин.

Миусов. Ваш муж?

Дудкина. Да.

Миусов. Простите, я все-таки… Вы говорите, ваш муж знает… Что он знает?

Дудкина. Все!..

Миусов. То есть в каком смысле?

Дудкина. Не прикидывайтесь… наивным ребенком… Это случилось сегодня утром. Я вызываю машину, чтобы ехать в «Сыроежки»… Вдруг он выходит из кабинета, видит, что у меня в руках плед и чемодан, и спрашивает: «Куда это ты отправляешься?» Я смотрю на него пустыми глазами и равнодушно роняю: «В „Сыроежки“…»

Миусов. Нуте-с…

Дудкина. Тогда он мне говорит: «Хорошо. А кто мне будет кофе варить?» Он, видите ли, без черного кофе не может работать.

Миусов. Как Бальзак?

Дудкина. Еще хуже! Я пожимаю плечами и небрежно роняю: «Вам сварит кофе Дуня». Тогда он говорит: «Дуня выходная». Я его окидываю с ног до головы спокойным взглядом и спрашиваю с иронией: «Может быть, вы хотите превратить меня в домработницу и заставить, чтобы я сидела дома в воскресенье и варила вам черный кофе?»

Миусов. Да, но я…

Дудкина. Подождите. Тогда он спрашивает: «Как же быть?» Я спокойно отвечаю: «Можете сварить себе кофе на электрической плитке сами». Он отвечает: «Ты права! Я сварю себе кофе на электрической плитке сам». При этом, имейте в виду, разговор идет на страшном внутреннем нерве. Я еле владела собой…

Миусов. А он?

Дудкина. Он тоже еле владеет собой. Я нервно говорю: «До свиданья…» — и касаюсь его лба холодными губами. Он мне отвечает: «До свиданья…» Я ему бросаю: «Если будешь куда-нибудь выходить, не забудь взять с собой ключ», — чтобы не получилось, как в прошлом году летом, когда он пошел за папиросами, забыл ключ дома, захлопнул дверь, а потом пришлось звать дворника и ломать замок… Он говорит: «Не беспокойся!» Причем все это на страшном нерве… Я легко сбегаю по лестнице и вдруг слышу за собой его голос: «Что ты, матушка, повадилась каждое воскресенье в „Сыроежки“?» Вы понимаете, Миусов? Меня буквально ударило громом… как электрическим током… Вы представляете мое состояние?..

Миусов. Не совсем…

Дудкина. Да? Я моментально возвращаюсь назад, останавливаюсь перед Дудкиным и, глядя ему прямо в глаза ледяными глазами, спрашиваю срывающимся голосом: «Что вы этим хотите сказать? Может быть, вы подозреваете, что у меня в „Сыроежках“ назначено свидание с любовником?»

Миусов. А он?

Дудкина. Он говорит: «Что ты, матушка! Какие уж там любовники! В твоем-то возрасте!» Вы понимаете, наглость?! В моем возрасте!.. Можно подумать, что мне сорок, в то время как мне всего тридцать девять… и это все знают. Он говорит: «Пожалуйста, поезжай, но только мне кажется, что ты злоупотребляешь путевками в дом отдыха. Неудобно». — «Для жены профессора Дудкина удобно», — говорю я… Бросаюсь в машину и еду в «Сыроежки»…

Миусов. А он?

Дудкина. Остается.

Миусов. Ну?