Семен Надсон - Полное собрание стихотворений

Дитя столицы, с юных дней
Он полюбил ее движенье,
И ленты газовых огней,
И шумных улиц оживленье.

Он полюбил гранит дворцов,
И с моря утром ветер влажный,
И перезвон колоколов,
И пароходов свист протяжный.

Он не жалел, что в вышине
Так бледно тусклых звезд мерцанье,
Что негде проливать весне
Своих цветов благоуханье;

Что негде птицам распевать,
Что всюду взор встречал границы, –
Он был поэт и мог летать
В своих мечтах быстрее птицы.

Он научился находить
Везде (Поэзию – в туманах,
В дождях, не устающих лить,
В киосках, клумбах и фонтанах

Поблекших городских садов,
В узорах инея зимою,
И в дымке хмурых облаков,
Зажженных [зимнею] зарею…

Итак, я должен вас приветствовать стихами…
Пред кем-нибудь другим в тупик бы я не стал:
Не трудно расцветить красивыми словами
Бездушный и пустой салонный мадригал.

Не отличит толпа порывов вдохновенья
От мертвой беглости ремесленной руки
И всё простит певцу за гладкое теченье,
За звон и пестроту рифмованной строки.

Но вам – что вам сказать? Нет, вас не отуманит
Ни лести сладкий чад, ни плавность звучных строф;
Искусственный цветок лукаво не обманет
Того, кто раз дышал прохладою садов.

Простой лесной жасмин, – но свежий и росистый, –
Он предпочтет всегда сработанным нуждой
Гирляндам пышных роз, из кисеи душистой
Сплетенным в сумрачной и пыльной мастерской.

Вот почему твердить обычных пожеланий
Я не хочу… Зачем? Не властен мой привет
Спасти от тяжких бурь, невзгод и испытаний
Ваш полный юных сил и радостный расцвет.

Но для себя зато теперь я пожелаю,
Чтоб на моем пути, на поприще певца,
Тем песням, что, любя, я родине слагаю,
Такие ж чуткие внимали бы сердца!

Испытывал ли ты, что значит задыхаться
И видеть над собой не глубину небес,
А звонкий свод тюрьмы, – и плакать, и метаться,
И рваться на простор – в поля, в тенистый лес?

Что значит с бешенством и жгучими слезами,
Остервенясь душой, как разъяренный зверь,
Пытаться оторвать изнывшими руками
Железною броней окованную дверь?

Я это испытал, – но был моей тюрьмою
Весь мир, огромный мир, раскинутый кругом.
О, сколько раз его горячею мечтою
Я облетал, томясь в безмолвии ночном!

Как жаждал я – чего? – не нахожу названья:
Нечеловечески величественных дел,
Нечеловечески тяжелого страданья, –
Лишь не делить с толпой пустой ее удел!..

С пылающим челом и влажными очами
Я отворял окно в дремавший чутко сад
И пил, и жадно пил прохладными волнами
С росистых цветников плывущий аромат.

И к звездам я взывал, чтоб тишиной своею
Смирила б эта ночь тревогу юных сил,
И уходил к пруду, в глубокую аллею,
И до рассвета в ней задумчиво бродил.

И, лишь дыханьем дня и солнцем отрезвленный,
Я возвращался вновь в покинутый мой дом,
И крепко засыпал, вконец изнеможенный,
Тяжелым, как недуг, и беспокойным сном.

Куда меня влекли неясные стремленья,
В какой безвестный мир, – постигнуть я не мог;
Но в эти ночи дум и страстного томленья
Ничтожных дел людских душой я был далек:

Мой дух негодовал на власть и цепи тела,
Он не хотел преград, он не хотел завес, –
И вечность целая в лицо мое глядела
Из звездной глубины сияющих небес!

Червяк, раздавленный судьбой,
Я в смертных муках извиваюсь,
Но всё борюсь, полуживой,
И перед жизнью не смиряюсь.
Глумясь, она вокруг меня
Кипит в речах толпы шумящей,
В цветах весны животворящей,
И в пеньи птиц, и в блеске дня.
Она идет, сильна, светла,
И, как весной поток гремучий,
Влечет в водоворот кипучий,
В водоворот добра и зла…
А я – я бешеной рукой
За край одежд ее хватаюсь
И удержать ее стараюсь
Моей насмешкой и хулой.
«Остановись, – я ей вослед
Кричу в бессильном озлобленьи, –
В твоих законах смысла нет,
И цели нет в твоем движеньи!
О, как пуста ты и глупа!
Раба страстей, раба порока,
Ты возмутительно слепа
И неосмысленно жестока!..»
Но, величава и горда,
Она идет, как шла доныне,
И гаснет крик мой без следа, –
Крик вопиющего в пустыне!
И задыхаюсь я с тоской,
В крови, разбитый, оглушенный, –
Червяк, раздавленный судьбой,
Среди толпы многомилльонной!..