— Этому некогда…Вот как!
Черта ль еще, не пойму.
Верно, вздурманила водка
Голову вовсе ему.
Вишь ли, скандал за скандалом.
Все ему тут не с руки. —
Бродит Шумахер по залам.
Жестко скрипят башмаки.
— Неуважение к чину.
Вечно со старшими груб! —
Падают букли на спину,
Фыркает трубка у губ.
— Видно, я сделал промашку,
Выпустил в профессора
Этакого… — И бумажку
Рвет он огрызком пера.
— Не обойтись без доносов.
С ним пропадешь от хлопот.
Экая дурь!.. Ломоносов!
Ну и характер…Майн Гот!
О, трудность науки. Очаг в избе.
Коленчатой жестью сустав дымохода.
Здесь пламя играет. И скупо природа
Задымленный лик открывает тебе.
И ты перед нею — пытливый жених,
Любовно следи состоянье и навык
Ее изменений… (И сумрак затих
По шкафам стеклянным, вдоль тесаных лавок.)
О, бережное ремесло. Проверь
Упорство механики замысловатой
И оптики зрелость. (Метелью косматой
Залеплено небо.) Он вышел за дверь.
Столбы снеговые бредут по Неве,
По горло дома в набегании ветра,
Но мир проплывает в его голове
Граненым, сквозным чертежом геометра.
Мысль будто баркас на размоинах тьмы.
И крутятся волны. Да, да, не иначе,
Вот так он с отцом отправлялся рыбачить,
И пена взбивалась, как дым, у кормы.
И парусу было — хлестать и висеть
И грудью покачиваться холстяною,
И мачта скрипело о небо. И сеть
Опущена складками в море рябое.
Не та же ль ухватка ловецких годин,
Мужицкая жадность, поморская сметка
И в ощупи знанья. Как ловкая лодка,
Мысль бьется. Он вытащит сети. Один.
Может быть, Россия и дика,
Ветер волком рыщет вдоль каналов,
Но цветут художества, пока
Им благоприятствует Шувалов.
В канделябрах переблески свеч
Шепчутся. И отсвет желтоватый
Тихо разгорается вдоль плеч
Наклоненных и прохладных статуй.
И по зеркалам повторены,
Дуя щеки, заплетая вздоры,
Сыпятся амуры со стены,
Боги важно водят разговоры.
И хозяин ласковый не прочь
Слух потешить выдумкой пииты.
Он и сам просиживает ночь,
Рифмы отбирая деловито.
Потому-то в расписном дому
Под вечер, вельможу развлекая,
Запросто сбираются к нему
Спорить однописцы, краснобаи.
И забавней музыки рогов,
Веселей охотничьего лова,
Коль случится растравить врагов…
— Ишь, рассуетились бестолково.
И чего волнуются, пойми?
— Из-за риторических вопросов. —
Задыхаясь, хлопает дверьми,
Кулаки сжимает Ломоносов.
И хрипя, и брызгая слюной,
И лицо перекосив от злости,
Сумароков вертится хмельной…
— Экие назойливые гости. —
В зеркалах меж бронзовых оправ
Бродят свеч янтаревые сверки.
И хозяин сдержанно-лукав
Щелкает эмалью табакерки.
«Ваше высокопревосходительство, обиды
Чинить изволите заместо того,
Чтоб вспомоществовать в науках…». Сбиты
Тени в углах. Ночь. Мертво.
Пахнет щами из русской печки,
Круг от свечи на стол лег.
Стопка бумаг. Завитки, колечки,
Росчерки. Ода должна быть в срок.
«Высокопревосходительство, в Вашей власти
Служить отечеству, а Вы…» Нет.
Рука дрожат. Листок на части.
Что-то жена бормочет во сне.
В комнате сыро. Скребот мышиный
Точит тишь. Мечется взгляд
Меж электрическою машиной,
Книгами, хмуро сжатыми в ряд.
Полуголодная слава убога.
Что же? Он яростным рубит пером:
«Высокопревосходительство, даже у Бога
Я не намерен быть дураком».
И выпрямляется. Да. Наука
Обрежет слугу своего.
Связка бумаг. Пахнут щи. Ни звука.
Дремлет Россия по грудь в снегу.
Поля бегут. Суха дорога. Тряско
Торопится скрипучая коляска,
Ямщик лениво вздергивает кнут.
Трещат в траве кузнечики. И лето
Ликующей листвою разодето.
Дворцы горят. Фонтаны круто бьют.
Тенисты петергофские аллеи.
Года, года…Он сделался старее;
Стал уставать. Он хмурится, — опять
Растреплешь день меж пересудов вздорных
Под скользкими усмешками придворных.
Тяжелый труд — царицу ублажать.
И ломота порой пройдет по телу.
— Кузнечик мой, как твоему уделу
Завидую…А здесь торгуйся, гнись,
Рычи, как пес, на недруга и вора…
Фонтаны шелестят вдоль косогора
И радугами устилают высь.
И может, за плечами смерть…Доколе?
Он словно, врезающийся в поле.
Ржавеет сталь. Когда же, наконец,
Заботой перепахана ревнивой,
Россия, ты проколосишься нивой?
…Листы шуршат. Он входит во дворец.
Читать дальше