Листами зеленой стали
Обшитый, ты полз в бою,
И пули, скользнув, примяли
У башни щит на краю.
Войной в раскаленном чреве
Под спазмы взрывов зачат,
Ты здесь прогибаешь в гневе
Трескучих торцов накат.
Зачем же в сквозных заплатах
Бойниц, суров и тяжел,
От этих полей проклятых
Ты в город, ворча, пришел?
Какую, бредя полями,
Себе выбирал ты цель?
Исчерченная огнями
Двугорбая цитадель.
Ты знал ли — шумя, окружит
Прорезы твоих бойниц
Тревога знамен и ружей,
Горячая лава лиц.
Пока, летя словно эхо,
Рядами не шевельнет
Скользящий шепот: — Приехал.
— Который? — Смотрите! — Вот!
И торопливой походкой
Пересекая перрон,
Широкий, крепкий, короткий,
К тебе протиснется он.
Ведь здесь невозможно позже,
Ведь надо сейчас, скорей,
С размаху схватить за вожжи
Безумную скачку дней.
И хлещут слова, как плети,
И — вытянута рука…
Ты этого ждал? За этим
Катился издалека?
И вот, с приглушенной дрожью
Моторов, прилег мертво,
Чтоб кованым быть подножьем
Для первой речи его.
Спокойствие всего нужней…
Гул шаркает по коридорам.
Сегодня в улицах огней
Не зажигали. Перекорам
Ружейных глоток нет конца.
Сегодня город без лица
Завяз до крыш в туман и слякоть.
Дождю струистой сбруей звякать
Вдоль заколоченных дверей.
Спокойствие всего нужней.
Но коридор тревогой тронут —
Здесь шарк подошв, прикладов топы.
Сюда сегодня врылся фронт,
Здесь задежурили окопы,
Сгрудив шершавые шинели.
Здесь люди по три дня не ели.
Здесь заседают третью ночь.
Отсюда выкатились прочь,
Топорща скользкие штыки,
Гремучие грузовики.
Та-ра-ра-ра. Та-та-та-та.
Гнездится пена у моста.
Матросский клеш скользит по лужам.
Кронштадтский нрав с борьбою дружен.
Накапливаясь по безлюдью,
С дворцом они сошлись грудь с грудью.
Из тесно сжатого кольца
Они не выпустят дворца.
И меднобокая опора,
Дымясь (и, значит, быть беде),
Проводит борозды «Аврора»
По оцинкованной воде.
И колоннадой круглоствольной
Свою тревогу обведя,
С ней связь не прерывает Смольный
Сквозь парус липкого дождя,
Сквозь мрак, прозеленивший небо.
Спокойствие важнее хлеба…
Здесь нужен мозг — крутым узлом
Крепить и стягивать восстанье.
Здесь нужно ровное дыханье.
И он не дремлет над столом.
Доклады, словно клятвы, кратки.
В них дальних ружей молотьба.
Он слушает. Лишь в лихорадке
Морщинка дернется у лба,
И точен, как патрон, приказ.
Здесь нужен выверенный глаз…
Но телефон охрип от крика,
Он надрывается: — Впусти-ка,
Мне надо говорить — прими.
(Зачем так хлопают дверьми?)
— Я слушаю… — Он входит в зал:
— Не может быть. — Да. Зимний взяли. —
По лицам ветер пробежал.
И стены колыхнулись в зале.
1926–1927
«Стеклянны шелесты капели…»
Стеклянны шелесты капели
Сквозь неуверенные дни.
И странно думать — неужели
С зимою справятся они?
Долби, веселый молоточек,
Поблескивай по мостовой.
Ускоренным дыханьем строчек
Я отзовусь на голос твой.
И пусть разноязыким кличем
Мы встретим бережно одну
В неловком облике девичьем
Задумавшуюся весну.
1927
Из мысли ходим в мысль,
Из света в свет иной.
Ломоносов
Крепкоскулый и широколицый,
В набок сдвинувшемся парике,
Он шагает пустынной столицей
С узловатой дубинкой в руке.
Низки домики. Зеленоваты
Тучи. Липнут снежинки из мглы.
Лишь пузатые грузны палаты,
На оградах жиреют орлы.
Тут колонны распухли, как бабы,
Их добротный покой не тревожь.
Завязая, ползут чрез ухабы
Тяжкозадые сани вельмож.
И лоснящейся скукой одета,
Не сгоняя истомы с лица,
В туфлях шаркает Елисавета
По наборным паркетам дворца.
Даже время ступает вразвалку.
Над заливом — безглазая тишь.
Что ж, ругаясь, дубовую палку
Ты сжимаешь, плечистый крепыш?
Видно, твой неподатливый норов
Не причесан еще, не размяк
В суесловьи ученых раздоров,
В пересудах глумливых писак.
Все упрямится бешеный разум,
Словно хочет, тревожен и горд,
Переплавить природу и разом
Запаять ее в стекла реторт.
Нет…И этого мало. Сурово
Он готовит другие дары:
Перегуды железного слова
И хрустальных мозаик ковры.
Трудно с думами ладить. О, все бы
Здесь повыправить… Руки крепки.
Накопляется вечер. Сугробы.
Где-то полоз хрустит…Огоньки.
Читать дальше