Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

Ночь напролет обсасывая пальцы,
Забыв мечтать про скудные гроши,
Им суждено в учебниках копаться,
Черновики конспектов ворошить.

Ну, посудите сами, каково им
Над языками мертвыми корпеть,
Когда сияет небо голубое
И солнце душу лечит от скорбей?..

Но будет день, и как бы там ни рыкал
В пустынном храме бешеный декан,
Они подальше сунут свой матрикул
С профессорской мазнею по бокам.

И снова — ветер, и опять по сини
Земных ручьев, по зелени дорог
Пойдут пылить подошвами босыми
По той России вдоль и поперек.

ОСЕНЬ {507}

Вечер — долгий, день — недолгий,
Ветер — дворник без метелки:
Только тронься либо дунь —
Липа в бронзе, дуб — латунь.

Над пустеющей пашней
Вьется пыль летучей башней.
Все живое гнется ниц.
На ветвях не слышно птиц.

С тучей ливенною в шалость
Тучка снежная смешалась,
Бьется дядька Водяной
В паутине ледяной…

А трамвайной лихорадки
Учащаются припадки,
При словах «вагон в депо» ж
Учиняется дебош.

У семейных нынче драмы,
Ладят печи, ставят рамы,
Точут пилы — топоры.
Умножаются воры.

Обнажаются березы.
Приближаются морозы.
Едет маршал Дрожжаков
На поверку пиджаков.

Нечего выискивать {508} .
Бери, пока дают.
Высокий или низкий,
А все же свой уют.

Где лучше и где краше?
Неужто в небесах?
Ах, только глупый спрашивает,
А умный знает сам.

Ведь в доле самой узкой
Слышна как бы сквозь сон
Таинственная музыка —
Далекий перезвон.

То семь небес вращается,
Звеня, одно в одном,
И все в себя вмещает
Певучий этот дом.

Там скачет канареечка
По жердочкам своим.
Там бог в глубинах реет,
Клубящийся, как дым.

И хоть бы даже атомами
Ты бомбу начинил,
Не разорвешь охвата
Прозрачной той брони.

…Но жил же мальчик-с-пальчик?
Он жил, но жил давно.
Что год, то все обманчивей
Становится вино.

И мне, как всем, на склоне лет дано {509} ,
Забыв, как песни вольные поются,
По выходным жену водить в кино,
Копить рубли и обрастать уютцем.

Привыкну пить какао по утрам,
Жирок — ей-ей — появится на морде,
Душа, заснув, излечится от ран,
И за тактичность поднесут мне орден.

И буду жить в уюте и тепле,
И свежий ветер горла не простудит.
Любимых много будет на земле,
Зато друзей не так уж много будет.

Но вдруг, однажды, в собственном авто
Под вечер мчась из города на дачу,
Я вспомню юность, распахну пальто
И — даже очень может быть — заплачу.

ЕВРЕЙСКОМУ НАРОДУ {510}

Был бы я моложе — не такая б жалость.
Не на брачном ложе наша кровь смешалась.

Завтракал ты славой, ужинал бедою,
Слезной и кровавой запивал водою.

— Славу запретите! — отнимите кровлю! —
Сказано при Тите пламенем и кровью.

Отлучилось племя от родного лона,
Помутилось семя ветхого Сиона.

Не проникнуть в быт твой наглыми глазами.
Мир с чужой молитвой стал под образами.

Не с того ли Ротшильд, молодой и лютый,
Лихо заворочал золотой валютой?

Не под холостыми пулями, ножами
Пали в Палестине юноши мужами.

Погоди, а ну как повторится снова.
Или в смертных муках позабылось Слово?

Потускнели страсти, опустились плечи?
Ни земли, ни власти, ни высокой речи?..

Не родись я Русью, не зовись я Борькой,
Не водись я с грустью золотой и горькой,

Не ночуй в канавах, жизнью обуянный,
Не войди я навек каплей океана

В русские трясины, в пажити и в реки, —
Я б хотел быть сыном матери-еврейки.

Прекрасно сказано, но — будем
возделывать наш сад.
Кандид
Родной, любимый, милый человек {511} ,
Сегодня мы прощаемся навек,
Сегодня ты печальная уйдешь,
И все следы зальет летучий дождь,
И все слова, рожденные в тоске,
Не возмужав, умрут на языке.
Ужели мы дожили до зимы
И никогда не улыбнемся мы?
Но есть же то, чего предать нельзя:
Любимый труд, уставшие друзья,
Больные дети, девушки в беде,
Похожие на белых лебедей,
И женщины под сеткою дождя,
Чью кровь и душу выпила нужда,
Прохожие дорогою большой,
Мечтатели с израненной душой.
Во имя тех, кто дышит горячо,
Во имя всех, неведомых еще,
Сквозь боль потерь, сквозь ненависть и тьму
Ты будешь жить наперекор всему.
Ты будешь жить, верна себе самой,
Не изменяя радости земной.
Под сенью тьмы, слабея от тоски,
Сегодня мы в последний раз близки.
В последний раз, коснувшись губ моих,
Ты возвратишься в мир друзей и книг,
К родному устью, в свой забытый сад.
Иди ж без грусти, не смотри назад.
И ты увидишь ярко, до черты,
Как могут быть сердца людей горды,
Как может счастьем одарить простор,
Как много может человек простой.
И тем теплом охвачена до пят,
Любить и жить захочешь ты опять,
Чтоб снова с неба нежное тепло
На городские улицы текло,
А улицы напоминали лес,
Где над асфальтом стелется навес
Раскидистых дубов и сладких лип,
Чтоб люди быть свободными могли б,
Чтоб каждый дом, блистая белизной,
Горел огнями в заросли лесной,
Чтоб, не ломая жизни за гроши,
Дух человека рос, несокрушим,
Чтоб в окна рвалась щедрая листва,
Чтоб, захмелев, кружилась голова,
Чтоб над Днепром, над Волгой, над Невой
Пропали дурни все до одного,
Чтоб первый встречный с девушкой любой
Сыграть бы мог в бессмертную любовь,
Чтоб, дописав, последнюю тетрадь,
Мне не хотелось больше умирать,
Чтоб ты смущенно, в золоте лучей,
Могла б уснуть у друга на плече.

Когда враги меня убьют {512} ,
Друзья меня зароют.
Веселый рот землей набьют,
Холодною, сырою…
Осыплет желтою листвой
Мой сон, мой жар, мой юмор.
Но — посмотрите: я — живой,
Ни капельки не умер!

Гляжу на мир из-под камней.
Тяжка земля сырая:
Заклятый враг идет ко мне,
Ладошки потирая.