Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

Я не хочу ничьих играть ролей:
Ни школяра, ни циника, ни Будду, —
Тем паче здесь, тем более при ней,
Кого любил и век любить я буду.

Такой как есть, не мал и не велик,
Я жил как все, трудился, как и каждый,
А хохотал, а пел за четверых
И был исполнен ярости и жажды.

Любил в полях цветение хлебов,
Здоровье, женщин, музыку и все то,
Что есть душа, что есть сама любовь:
Всю прелесть мира, собранную в соты,

И знать не знал про белые снеги,
Про пенье вьюг над плеском ополонок,
Как мяса клочья падают с ноги
И птицы в небе гибнут, захолонув.

Когда ж мой час единственный настал
Любви-судьбы, несбыточной и грозной,
Я бросил все, в те гиблые места
Бежал на лед, на ветер тот морозный.

Из десен кровь бежала по зубам.
Согрев нутро махоркою и песней,
Я серой солью хлеб мой посыпал
И засыпал под твердию небесной.

Пусть не нажил в скитаньях ни гроша,
Но не с кем мне меняться и делиться,
И жизнь была ясна и хороша,
Когда теплели лесорубов лица.

И сто соленых, рубленых раззяв
Ко мне тянулись и смотрели в рот мой,
И, улыбаясь найденным друзьям,
Стихи стояли крепко и добротно…

Как набивают ягодой бутыль
Для полученья славного настоя,
Так, в дыме вьюг, от счастья, от беды ль,
Я был такой бутылью непростою.

Чтоб людям в мире не было темно,
Чтоб милой ласке жечь, не остывая,
Сияй, мой свет высокий, надо мной,
Сердца и щеки смехом раздувая.

Из весен тех, далеких и прекрасных,
Одна была такой,
Что свет ее сияет, не погаснув,
И светит далеко…

Облиты тьмой прохладные аллеи.
Одна к одной тулясь,
Стоят в цвету акации, белея,
И смотрит вниз Тарас.

А мы идем и счастья не скрываем,
Не разнимаем рук,
Полны любви к деревьям и трамваям
И ко всему вокруг.

Мальчишки чертят классы на асфальте,
Толкаясь и галдя,
И в волосах твоих сверкают капли
Чудесного дождя.

За этот дождь, за твой любимый лепет,
За ту, в цветах, зарю,
Благодарю за все, мой грешный лебедь,
Навек благодарю.

Стрясись подобная беда,
давно б истлел в земле я,
сильней поплакала б тогда,
забыла б веселее,

забыла б голос мой и лик,
потом забыла б имя,
потом сказала б: «русский бык»
и спутала б с другими.

В объятьях многих и чужих
не вспомнила б до смерти,
что был один такой мужик,
длиной подобный жерди.

А так через десятки лет
в нечаянную полночь
найдешь на чем-нибудь мой след
и по-иному вспомнишь.

Назло трагическим ночам
и прописной морали
я рад, что ты была ничья,
когда меня забрали.

И горечь губ, которые вначале,
Стыдясь игры, на все кладут запрет,
И жар, и стыд, и долгими ночами
Горячий, нежный, сумасшедший бред.

Мне легче так. Но если бы могла ты
Понять, на сердце руку положа,
Какой тоске, чистейшей и мохнатой,
Обречена безумная душа,

Какая боль, ужасная на ощупь,
Родится в ней от малости любой,
Ото всего, что было нашим общим,
Что нас роднило больше, чем любовь,

Как страшно все, что не делю с тобой я,
Как жаль тех дум, и счастья, и нужды,
И милых книг, что мы читали двое,
И что теперь одна читаешь ты.

О, если б можно было все, что порознь
Прожили мы, как порванную нить
Собрать по часу, радуясь и ссорясь,
И каждый миг вернуть и разделить.

Когда ж случайно и на миг летучий
На грудь прильнет родная голова,
Я горькой лаской, темною и жгучей,
Перебиваю жалкие слова,

Чтоб снова руки нехотя сплела бы,
И волоса б упали на чело,
И губы губ, дыша, искали, лишь бы
Одной душе не помнить ничего.

И словно теоретики
О страсти говорят,
Заладил дождик реденький
На сто ночей подряд.