воскресший из мёртвых солдат.
* * *
Вокзалы, вокзалы, вокзалы…
Дорожный приглушенный гвалт.
Карболкой пропахшие залы
и серый перронный асфальт.
И пусть я давно уж не езжу,
осёдлою жизнью живу,
но снова – как прежде,
я к вашим причалам хожу.
Вокзалы, вокзалы, вокзалы…
Придут и уйдут поезда.
Вы, если б могли, рассказали
про то, что видали т о г д а.
Оркестр играл на перроне,
на фронт провожая солдат,
и было нас в каждом вагоне
по сорок военных ребят.
И нм картузами махали
с откосов крутых пацаны,
и девушки вслед нам кричали,
чтоб мы возвращались с войны.
Но смерть пощадила немногих.
Вернулись – кому повезло…
Дороги, дороги, дороги –
и радость и страшное зло.
Мемуары
Солдат
никогда не станет писать о том,
как воевали генералы:
он этого не знает.
А генералы
любят писать о том,
как воевал солдат,
хотя знают они о солдате
не больше, чем тот о генералах.
Каждому – своё.
Славный мальчик
В детстве лазил по деревьям и по крышам, –
мать ругала: «Разобьёшься!»
На ходу с трамваев прыгал, не боялся, –
«Выпорю!» – грозил отец.
В расшибалку и пристеночек играл –
участковый приходил.
Подерёшься с пацанами ненароком, –
«Хулиган!» – кричат соседки.
Из рогатки мух стреляешь, –
«Вот бандит растёт, ей-богу!»
И когда устанешь разве от такого воспитанья –
и не лазишь по ям,
и не прыгаешь с трамваев, в расшибалку
не играешь, ям не роешь, не дерёшься,
и рогатка надоела, –
и родители, и в школе,
и соседки с участковым говорили:
«Славный мальчик!» – и вздыхали облегчённо.
А на фронте если лазил по деревьям и по крышам, –
говорили: «Он умеет!»
С танков на ходу как кошка прыгал, –
«Молодец!» – хвалил сержант.
Точно в цель швырял гранаты –
благодарность от комроты получил.
Отрывал окопы ловко, –
«Он работал на гражданке землекопом!»
В рукопашных не терялся, не плошал, –
помогал ребячий опыт.
огонь из миномёта без промашки, –
и медалью наградили «За отвагу!»
А придёт какой, бывало,
с ним наплачешься на фронте:
лазить, прыгать не умеет,
и гранаты-то боится, а не то что
рукопашной, и окопа не отроет,
и стреляет чёрт-те как, –
и солдаты, и сержанты, и комроты с замполитом
говорили:
«Кто воспитывал такого?» – и ругались огорчённо.
Коса Фриш-Нерунг
Вот мы и к Балтике вышли!..
Солнце и ветер. Лазурное небо. И синее-синее море.
Белые тучки на небе и белая пена на волнах.
Серые дюны и желтые сосны с зелеными кронами.
Солнце и ветер. Плещет о берег прибой. С шелестом
Волны бегут по песку. Поверху сосны шумят.
И по всему побережью — гуд, непрерывный и вязкий.
Солнце и ветер. Воздух — крепок как спирт. Напоен
Йодистой свежестью моря, хвоей сосновой, смолой
И непривычным солдату запахом пляжных песков.
Вот мы и к Балтике вышли, с юга на север разрезав
Восточную Пруссию.
Вышли на взгорье —
и замерли от удивленья:
серое, ровное что-то внизу — до горизонта.
Раньше такого не видели...
— Хлопцы! Да это же море, Балтийское море!
И по всему косогору,
по травке весенней,
путаясь в полах шинелей,
падая и подымаясь,
что-то крича несусветное,—
хлынула лава русских шинелей...
Так все и врезались с ходу в балтийские волны!
Ну а потом, у костров,
кто нагишом, кто в исподнем — кто как,
грелись, сушились, курили
и улыбались счастливо
губами, от холода синими,—
словно мальчишки, перекупавшись.
* * *
Наш полк стоял в резерве, за рекой –
в весёлом молодом березнячке.
Мы целую неделю отдыхали:
топили бани, мылись. Вечерами
киномеханики крутили «Два бойца», –
и мы беззлобно ржали, наблюдая,
как Марк Бернес стрелял из РПД –
ручного пулемёта Дегтярёва:
строчил напропалую, без прицела,
и даже левый глаз не прикрывал,
и немцы так картинно помирали
под этим маркбернесовским огнём…
Затем – неделя смотров и проверок.
С утра до вечера – как это? и как это? –
комиссии, комиссии, комиссии
из армии, из корпуса, полка…
И так нас эта публика замучила,
ну прямо хоть в траншеи убегай!
Но наконец – последняя проверка
перед обедом. Славный был денёк –
июньский, солнечный, нежаркий.
Мы выстроились в «в полном боевом» –
с винтовками, с примкнутыми штыками,
шинели в скатках, вещмешки, подсумки,
Читать дальше