Всё! Мы в море уходим. Пешком, а не на корабле.
Расстреляв все патроны.
Сдаваться, поймите, нельзя!
Впереди – командир.
И впервые, – увы! – не в седле…
В спину молча глядят пулемётов тупые глаза.
Пароходы ушли… Просто мы прикрывали отход.
Добровольно остались, спасая остатки России.
Так решили в полку: «Ни к чему, господа
Пароход!»
И остались под крымского неба
Полуденной синью.
Проигравши Россию, куда нам бежать? И зачем?
От себя не уйдёшь! Это всё тараканьи бега…
Есть у русских простые слова —
Офицерская честь
От неё не сбежишь. И куда от неё убегать?
За морской горизонт каравана уходят дымы,
Чей-то брошенный конь уплывает
Во след кораблям…
Мы – последний заслон.
И с тобою прощаемся мы.
Ты прости нас, Россия! Прости нас,
Родная земля!
Ах, как хочется жить!
И последний патрон в барабане…
И на левом плече еле держится грязный погон.
Конь лежит и хрипит,
Ошалелыми водит глазами…
Не уйти нам, дружок!
Нас догонят, кто мчится Вдогон!
Старый юнкерский вальс
почему-то приходит на память…
Тут бы Богу молиться, а я вспоминаю его:
Я с тобою кружусь. Я влюблён.
Я не буду лукавить…
И пока нам с тобою бедой не грозит ничего!
Тут «Бордо» не в зачёт!
Я от глаз твоих ясных хмелею.
От духов из Парижа кружится моя голова.
Я от рыжих твоих, от блестящих волос сатанею!
Старый юнкерский вальс…
А какие в нём были слова?
Их не вспомнишь уже!
Да и, попросту, я не успею.
Закурить бы сейчас! Затянуться последний разок.
Конь уже не хрипит…
И глаза постепенно мутнеют…
Дай тебя обниму на прощанье,
Мой мёртвый дружок!
Вот уже вдалеке слышен топот кровавой погони…
Даже посвист клинков я уже различаю едва…
Тут бы Богу молиться!
А я вот мелодию вспомнил.
Старый юнкерский вальс…
Ах, какие в нём были слова!
– Ты что давно не бреешься, сержант?
– Да где та бритва, господи прости?
– Смотри, спокойно ходят… не дрожат…
Как дома.
– Бритвы больше не найти…
А ничего, что я уже на «ты»?
– Условности, сержант! Нас только двое.
А может быть дождёмся темноты
И через Буг? Как ты считаешь, воин?
– Нет! Не пройти! Там каждый сантиметр
Уж месяц, как давным-давно пристрелян.
А твой вопрос сочту за комплимент.
Нет, правда, лейтенант! На самом деле.
Какой там Буг! Гангрена на ноге
От разрывной…
Хожу-то еле-еле…
Да ты и сам-то, даже налегке
С одной рукой…
– А всё-таки сумели
От них вчера «свалить» через завал!
Теперь и днём нас не найти со светом…
– Я по-мужицки! Время не терял…
Дымнём-ка по трофейной сигарете?
– Давай, сержант! Так… Что имеем мы?
Два «шмайссера», «MG»… И три рожка…
Смех смехом – не дотянем до зимы.
Да и нога твоя наверняка
Без медицины – смертный приговор.
Как до луны с тобою нам до фронта!
Сержант! Ползи сюда… И глянь во двор…
Построились… наверно ждут кого-то…
– Ох, лейтенант! Хоть и продули кон,
Но мы тряхнём последний раз колоду!
Сейчас по этой красоте погон
Пройдусь из ихнего же пулемёта!
– А я по строю! Что ж, прощай сержант!
Жаль, что небриты попадаем в рай!
– Да перестань рвать душу, лейтенант!
– «Последний и решительный»?
– Давай!
Чья-то память ночами будит меня…
Чья-то память уходит с началом дня…
Лишь закрою глаза – полыхает война.
Открываю глаза – тишина.
Снится ночью мне бой. Воздух пулей сверлён.
В снег прижат пулемётами лёг батальон.
Мы лежим, как мишени на белом снегу.
Головою к судьбе, головою к врагу.
Зубы в пыль искрошив, ярким солнечным днём
Мы лежим под прямым пулемётным огнём.
И пустой автомат. И граната одна.
И шагах в тридцати амбразура видна.
Тут, крути-не крути, скоро в ствол попадёт
Та заветная пуля, которая ждёт.
И которую кто-то в проклятой стране
Отливал, чтоб она прилетела ко мне.
До войны я считался грозою двора.
В отделенье меня вспоминали с утра.
И бывало с улыбочкой шёл я к ножу…
Так какого же чёрта в снегу я лежу?!
Эх, была-не была! Смерть красна на миру!
Тут чьи козыри старше! А вдруг не помру?
Только тридцать шагов… Амбразура близка…
И замолк пулемёт! И упала рука…
И своим же осколком, наотмашь и в лоб
Опрокинут спиною на мягкий сугроб.
И метелью – атака! А я на снегу
Умираю… Но я умереть не могу!
Читать дальше